Гала попыталась сообщить родителям о рождении внучки, но вдруг с пронзительной ясностью осознала, что это невозможно, а о том, чтобы навестить родных, вообще не шло речи. Связи с Москвой не было никакой. Бессильная перед неотвратимостью решения, Гала скрепя сердце вычеркнула из своей жизни Россию с ее политическим хаосом. С этого времени (и на всю жизнь) прошлое перестало иметь для нее значение – Гала интересовалась только будущим.
Через полгода после перемирия одиннадцатого ноября, ознаменовавшего конец Первой мировой войны, Поль демобилизовался. У его родителей имелся трехэтажный особняк, и молодым отдали студию на самом верху, чтобы, как надеялась Гала, создать некое подобие частной жизни. Поль начал работать у отца, собирал арендную плату, вел счета, работал с бумагами и от души ненавидел все, чем занимался.
Чтобы как-то скрасить эту каторгу, от которой радость от долгожданного воссоединения грозила вот-вот померкнуть, если не погаснуть совсем, они стали выбираться в новые рестораны, ходили в театр, частенько сбегали в кино – тогда еще совершенную новинку. Им нравились и фильмы киностудии Pathé, и американское кино, например «Солнечная сторона» Чарли Чаплина или «Глаза мумии Ма», где в главной роли снялась польская кинозвезда-вамп Пола Негри, первой из женщин осмелившаяся накрасить ногти на ногах. А еще они много путешествовали. Сесиль оставалась на попечении деда с бабкой, и, пока Жанна возилась с внучкой, Гала и Поль отправлялись на юг Франции или в Тунис. Поль читал там лекции о новом художественном движении – дадаизме, а в свободное время Гала открывала для себя и Поля роскошные, похожие на дворцы казино и остроту ощущений от высоких ставок в карточных играх.
В Париже Гала старалась изо всех сил, чтобы и она сама, и Поль выглядели по высшему разряду. Придумывала и шила себе одежду. Если случалось купить готовую вещь, она тут же ее распарывала и перекраивала до неузнаваемости, добавляя что-то свое, чтобы стать ни на кого не похожей. Она не жалела времени и сил на обустройство их однокомнатного гнездышка со старинным, найденном на блошином рынке резным китайским креслом из палисандра; с просторной мягкой кроватью, заказанной Полем для их медового месяца; с вместительными книжными полками для новой библиотеки; с длинным и широким столом, за которым им было так удобно переводить русского поэта-символиста Александра Блока, чьи произведения они открыли для себя еще в «Клаваделе».
Оба не мыслили себе жизни вне искусства. Гала делала все возможное, чтобы муж мог начать путь в поэзии и получить признание французской интеллектуальной элиты. Она искусно готовила себя и мужа к роли творцов, меценатов и партнеров, скупая готовые работы у товарищей по искусству – разумеется, с целью поддержать последних. В январе 1919 года, когда ремонт студии подошел к концу, Элюары были уже вполне состоявшимися коллекционерами.
Они сделались завсегдатаями выставочных залов и галереи Друэ, где выставлялись Мане и Гоген. Не скупились на новые полотна Дерена, познакомились и подружились с художником-кубистом Андре Лотом, и тот создал пять не особенно кубистских иллюстраций к новому поэтическому сборнику Поля «Животные и их люди, люди и их животные»[44].
В феврале Поль получил восторженное письмо от Жана Полана, сменившего Андре Жида на посту главного редактора крупнейшего французского литературного журнала La Nouvelle Revue Française. Как говорится, они старались, старались – и им наконец стало везти. Полан, со временем ставший другом и наставником Поля, сделал себе имя в 1913 году, когда французскими стихами переложил рифмованные пословицы и поговорки мадагаскарских аборигенов-мальгашей. Через год, в канун Рождества 1914 года, он был ранен, сражаясь в рядах Девятого полка зуавов. Находясь на излечении, Полан опубликовал одобренную критиками повесть «Прилежный воин» (1917) о своем военном опыте, где показал Первую мировую войну школой жестокости. Элюары приняли «Воина» с восторгом.
Полан, начав с восхваления языковых экспериментов Поля, в конце письма как бы мимоходом интересовался, не желает ли тот познакомиться с тремя даровитыми молодыми поэтами, которые только что начали выпускать альманах Littérature, где печатают все новинки. Один из верлибров Полана они опубликовали во втором выпуске – и, как он полагал, с удовольствием напечатали бы хоть одно стихотворение Поля в третьем, майском номере. Предложение ни к чему не обязывало, но именно оно стало пропуском в мир культуры, куда так стремились Гала и Поль, и бесповоротно изменило жизнь их обоих.
Глава 5
Littérature
Андре Бретон, Луи Арагон, Филипп Супо – три редактора альманаха, ровесники Элюаров – были хорошо образованы, деятельны, а главное, дерзки. В тогдашней Франции поэзия была настолько популярна и находилась на такой высоте, что, благодаря созданному еще Артюром Рембо образу притягательного антигероя[45], за поэтами следили так же пристально, как сейчас за рок-звездами, а эту троицу связывала общая страсть к стихосложению. Littérature они замышляли как рупор авангардной мысли. Журнал просуществовал всего пять лет, но успел опубликовать виднейших европейских авторов того времени и стать площадкой для культурного обмена.
Андре Бретон, единственный сын служащего в канцелярии жандармерии, обладал львиной гривой, пристальным взглядом серых глаз и сдержанными, начальственными манерами. Он родился в 1890 году в нормандском департаменте Орн, получил образование в лицее Шапталя в Пантине, городке в трех километрах севернее кольцевой дороги, образующей внешнюю границу Парижа. В четырнадцать лет Андре поместил свои первые произведения в школьном журнале Vers Idéal, а к шестнадцати годам сделался протеже прославленного поэта Поля Валери и другом Гийома Аполлинера[46], одного из виднейших деятелей культуры XX века. Аполлинер, обязанный своей славой прекрасному сборнику стихов «Алкоголи» (1913), изобрел еще и термин «сюрреализм» для описания горячечного сюжета балета Сергея Дягилева «Парад» (1917), где танцоры, одетые Пикассо в костюмы в виде небоскребов и бульваров, легко порхали по сцене. Андре прекрасно сдал выпускные экзамены – бакалавриат[47] – и всего за месяц до вступления Франции в войну стал студентом медицинского факультета. Теперь он был главным редактором Littérature. Арагон и Супо прозвали его римским папой.
Бретон и Луи Арагон сошлись, когда читали друг другу стихи, стараясь заглушить вопли душевнобольных в четырехэтажной психиатрической лечебнице военного госпиталя Валь-де-Грас, где в 1917 году служили санитарами.
Волосы у изысканного, элегантного Луи были цвета воронова крыла, а глаза – прозрачными, чуть ли не бесцветными; обыгрывая эту противоположность, он всегда ходил исключительно в черном. Этот внебрачный сын префекта полиции Луи Андриё родился третьего октября 1897 года в Нейи, шикарном пригороде Парижа, и выпускные экзамены сдавал в престижном лицее Карно, где, как и у Бретона, у юноши очень рано проявился поэтический талант. В то время он заканчивал работу над первым поэтическим сборником «Фейерверк», вышедшим в 1920 году.
Патроном Littérature был Филипп Супо. Гийом Аполлинер представил его Андре Бретону в Café de Flore и строго велел двум начинающим поэтам подружиться. Их объединила любовь к пиву с лимоном Picon-citron и магазину-библиотеке La Maison des Amis des Livres[48] на улице Одеон, где торговали новинками французской литературы.
Смуглый, угловатый и при этом по-кошачьи грациозный, с газельими глазами, высокими скулами, узким подбородком с ямочкой, Супо, который поэтично сказал о себе, что пришел в этот мир «спрыгнув с деревьев, как белка», родился второго августа 1897 года в огромном дедовском поместье в парижском пригороде Шавиль и был единственным человеком искусства в семье промышленников. Его дядя по матери был известным автомагнатом Рено, дед по отцовской линии – крупным сахарозаводчиком.
Мрачная готическая поэма Изидора Дюкасса «Песни Мальдорора»[49] стала главным источником вдохновения для их с Бретоном книги «Магнитные поля»[50], написанной методом автоматического письма (опубликована галереей Au Sans Pareil в 1920 году). Они с Андре посвятили этот шедевр своему эксцентричному другу Жаку Вашé.
Безбашенным, эксцентричным, но одаренным рисовальщиком Бретон заинтересовался в госпитале Нанта[51], когда перевязывал ему рану на ноге. Ваше, англофил и щеголь, любил одеваться женщиной и был весьма популярен среди повес, которые обожали невинные и не очень розыгрыши и называли себя братством Sâs. Они любили его за холодное равнодушие и вечный монокль. Когда он вернулся на фронт, у них с Бретоном завязалась переписка.
Шестого января 1919 года обнаженный Жак Ваше был обнаружен в номере нантского отеля Hôtel de France, где через несколько минут скончался от передозировки опия[52] на глазах у вошедших. Рядом, тоже обнаженный, лежал его однополчанин Пьер Бонне, умерший чуть раньше по той же причине. Полиция сочла эту постыдную смерть роковой случайностью, но ее вызывающая нарочитость сплотила передовые творческие силы. Для них Ваше стал поэтом-мучеником, одновременно и палачом, и жертвой. Бретон, Арагон и Супо увидели в нем первого легендарного «дадаиста-самоубийцу». Вот так Жак Ваше, чьим единственным литературным произведением стали адресованные друзьям «Письма с войны»[53] (после его смерти их опубликовал Андре Бретон, назвав образцом «почтового искусства»), оказался одним из идейных вдохновителей сюрреализма.
Для Бретона и Супо единственно возможным способом справиться с шоком, вызванным смертью Ваше, стало создание нового средства самовыражения – альманаха, который Поль Валери предложил назвать Littérature[54].
Девятнадцатого марта состоялось заседание исключительно мужской по составу редакционной коллегии нового издания. Гала не получила приглашения, но проследила, чтобы Поль появился там не с пустыми руками. Когда, надев по совету жены военную форму, Элюар робко постучал в дверь тесного, неопрятного номера Бретона в отеле на площади Пантеона, 17, будто в насмешку прозванного Hôtel des Grands Hommes[55], у него с собой имелись «Стихи для мирного времени», переписанные Гала на розовой и зеленой бумаге, и записная книжка со стихами из только что завершенного сборника «Животные и их люди, люди и их животные».
Поля буквально трясло, но он все-таки настоял на чтении вслух. Лицо его шло красными пятнами, голос дрожал, но автор имел успех. Члены редколлегии угадали в нем родственную душу, поняли, что он пережил то же, что и они, что он один из них. Стихи Элюара восхищали своей виртуозностью и одновременно простотой. Для публикации в третьем номере выбрали стихотворение «Корова». Оно начинается так:
А заканчивается:
Это заседание решило все. Парижская интеллигенция принялась читать Элюара наряду с главными звездами того времени: Жаном Кокто, Андре Жидом, Полем Валери, Гийомом Аполлинером, Стефаном Малларме. Не менее важным оказался и круг новых и очень энергичных друзей, появившихся у супругов. Полные жизни люди, немногим старше двадцати, успели побыть и прилежными студентами, и отважными солдатами. Теперь они наверстывали упущенное. Они обожали разнообразные тусовки и, как вспоминал их язвительный идол, итальянский художник Джорджо де Кирико, «яростно выступали против всего буржуазного, однако сами при этом любили комфорт, любили хорошо одеваться, есть и пить и запивали еду вином с тонким вкусом»[57].
К концу 1919 года пустоту после смерти Жака Ваше потихоньку заполнил жгучий брюнет, румын Тристан Тцарá; он перебрался в Париж из Швейцарии и стал четвертым редактором Littérature. Согласно легенде, Тцара, чьим первым языком был идиш, изобрел термин «дадаизм»[58] в Цюрихе, на веранде Café de la Terrasse в шесть пополудни шестого февраля 1916 года, когда описывал «электрическое безумие» своих выступлений в местном кабаре Voltaire[59].
Дадаизм, литературно-художественное движение, существовавшее в Цюрихе, Париже и в Нью-Йорке примерно до 1921 года, возникло как реакция Тцара и его друга, эльзасского скульптора Жана Арпа, на ужасы Первой мировой войны, бессмысленно и беспощадно перемоловшей множество человеческих жизней. Они решительно отринули какие бы то ни были логику, смысл, салонное искусство, любое лицемерие и эстетику тогдашнего капитализма, зато всяческие возмутительные работы, такие как «Мона Лиза с усами» Марселя Дюшана, вызывали у них полный восторг.
Многие художественные журналы, особенно выходивший в Барселоне 391 Франсиса Пикабиа, писали исключительно о дадаизме, но Littérature был другим: в сферу его интересов входили и иррационализм, и политический бунт.
Нарочитая бессмыслица «Манифеста дадаизма», составленного Тцара в 1918 году, только подчеркивала, что движение не нуждалось ни в письменном программном документе, ни в структуре. Его идеи распространяли послы, или, как их еще называли, «президенты». Один из них, Тцара, прославился своими перформансами: на театрализованных представлениях, которые он устраивал, яблоку было негде упасть.
Гала не раз присоединялась к Тристану; ей нравились их совместные выступления, и она была очень признательна Тцара за то, что он сделал Поля известным и напечатал их стихи в своем международном журнале DaDa. Когда же Франсис Пикабиа, чья слава гремела по обе стороны Атлантики[60], пригласил Поля напечататься в знаменитом авангардистском 391, ее радости не было предела. Гала вообще была большой любительницей светской жизни, ей нравилось бывать в обществе и заводить новые интересные знакомства.
Гала всюду сопровождала Поля. По вечерам их часто можно было застать в баскском «пролетарском» баре Certà, в Оперном проезде, где они пробавлялись аперитивами и трепались с сотрудниками Littérature. Часто к ним присоединялся и Марсель Дюшан, недавно вернувшийся из Нью-Йорка. Рене Ильсум, приятель Бретона по медицинскому факультету и основатель Au Sans Pareil, гибрида книжной лавки и художественной галереи, где продавались книги Арагона, Бретона, Супо и Элюара, тоже был завсегдатаем этого места.
Беседы вращались вокруг преимуществ и недостатков дадаизма (Элюар, Полан и Гала были твердо убеждены, что поэзия должна быть первородным хаосом). Участники беспощадно критиковали писанину друг друга и развлекались, оценивая авторов по шкале от –20 до +20 баллов. Это было любимой игрой Бретона. Гала больше помалкивала, а Элюар щедро отдавал +20 Жаку Ваше, по +19 Достоевскому и Лотреамону и по +18 Бретону и Тцара. Когда Бретон поинтересовался, какое у Поля любимое произведение, тот назвал малоизвестную повесть Достоевского «Вечный муж» о человеке, который и восхищается любовником своей жены, и ненавидит его.
[44] Перевод на русский язык М. Ваксмахера. В сб.: Элюар П. Стихи. – М.: Наука, 1971.
[45] Жан Николя Артюр Рембо (1854–1891) – французский поэт, знаменитый неканонической, сюрреалистической манерой письма и влиянием на современную литературу и искусство, предтеча сюрреализма. Родился в Шарлевиле, в Арденнах, на границе с Люксембургом, писать стихи начал с пятнадцати лет. Учился превосходно, но, не окончив коллеж, через год после начала франко-прусской войны сбежал в Париж. Самые значительные свои произведения создал до двадцатилетнего возраста, после чего полностью отошел от творчества. Его последним крупным произведением стал сборник «Озарения» (1874 г., издан в 1886 г.). Красивый, обаятельный шалопай славился богемным образом жизни и непростыми, неровными близкими отношениями с Полем Верленом, длившимися почти два года. Перестав писать, Рембо исколесил три континента, перепробовал самые разные занятия и умер от рака в тридцать семь лет. Его считают одним из основоположников символизма, а сборник «Одно лето в аду» – провозвестником литературы модернизма.
[46] Mark Polizzotti, André Breton (Paris: Gallimard, 1999), 56.
[47] Бакалавриат – во Франции выпускной экзамен по завершении среднего образования.
[48] Дом книголюбов (фр.).
[49] Лотреамон (наст. имя Изидор-Люсьен Дюкасс). Песни Мальдорора. Стихотворения. – М.: Рипол Классик, 2021.
[50] Бретон А., Супо Ф. Магнитные поля (1919–1920). – [Б. м.]: Опустошитель, 2012.
[51] Нант, шестой по размерам город Франции, расположен примерно в 360 милях северо-восточнее Парижа, на правом берегу Луары. Достопримечательность Нанта – замок герцогов Бретонских, служивший резиденцией французских королей.
[52] Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
[53] Ваше Ж. Письма с войны // Иностранная литература, 1999, № 11.
[54] Philippe Soupault, Vingt mille et un jours: Entretiens avec Serge Fauchereau (Paris: P. Belfond, 1980), 46.
[55] Великие люди (фр.).
[57] Giorgio de Chirico, The Memoirs of Giorgio de Chirico (Boston: Da Capo Press, 1994), 119.
[58] От фр. dada – детская деревянная лошадка; бессвязный детский лепет.
[59] Paul Trachtman, "A Brief History of Dada", Smithsonian, May 2006; https://www.smithsonianmag.com/arts-culture/dada-115169154.
[60] Франсис Пикабиа, урожд. Франсис Мари Мартинес де Пикабиа (1879–1953), французский художник-авангардист, прозаик, кинорежиссер, издатель, поэт, тесно связанный с дадаизмом.