— Победа! Победа, родные мои!
К обеду она подала им красного вина, пригубила сама за их здоровье. А они в этот день почему-то, как никогда, много говорили о своих погибших товарищах, вспоминали кто, где и как погиб.
Вечером весеннее московское небо озарилось разноцветными гроздьями разрывов — столица ликовала, праздновала Победу, давшуюся с таким великим трудом.
— Эх, на Красную площадь бы! — сказал Павел. — Я ведь ни разу еще и не видел ее.
— Сейчас там все народом запружено: такие минуты! — стоя у окна, произнес Алексей.
— Выпишусь из госпиталя, обязательно на Красную схожу. А уж потом домой, в Прогнои.
— Этот салют долго будут помнить, — сказал Давид Георгиевич. — Может быть, целые столетия!
— Во всяком случае, тот, кто прошел фронт, войну, — до самой последней минуты, — согласился с ним Данилыч. — А за нами — дети наши, внуки наши…
Шли дни, уже мирные и потому непривычные. Через некоторое время перестали поступать в госпиталь новые раненые, выписывались, уезжали в родные края те, кто подлечился. Заходили в палату, жали на прощание руки, отдавали у порога честь и скрывались за белой дверью.
Павел стал потихоньку осваивать костыли.
И вдруг однажды явились в палату несколько офицеров в сопровождении госпитального начальства. Незнакомый полковник торжественно объявил:
— Дубинда Павел Христофорович!
Павел приподнялся, оперся на костыли.
— Командир взвода 293-го полка 96-й гвардейской стрелковой дивизии гвардии старшина Павел Христофорович Дубинда, за боевые заслуги, умелые и решительные действия в боях против немецко-фашистских захватчиков вы награждаетесь орденом Богдана Хмельницкого третьей степени! Разрешите от имени командования вручить вам орден и поздравить вас, мужественного воина, с высокой правительственной наградой!
Справившись о здоровье раненых, пожелав им скорого выздоровления и тепло попрощавшись, офицеры удалились. Павел, растерянный, смущенный неожиданной наградой, вертел в руках коробочку с орденом. Соседи, все трое, молча, с почтительным восхищением смотрели на него. Наконец, словно опомнившись, заговорили возбужденно:
— Поздравляем, дорогой Павел Христофорович! От всей души поздравляем!
— Очень высокий орден. Для старшинского состава — награда весьма редкая. Дай руку, Паша!
— Дай-ка я тебя обниму, Паша. Эх, нарисовать бы тебя сейчас при всех регалиях! Но скажи все-таки, не скрывай: за что тебе честь такая? Это же, считай, полководческий орден. Ну, ну, не скромничай…
— Честное слово, не знаю, — искренне признался Павел, пожав плечами. — Все время были бои. За какой из них, ума не приложу…
— Повезло, считай: в госпитале редко кого награда догоняет, — сказал Данилыч. — Значит, не только орден заслужил, но чтобы и отыскали тебя, и вручили. Ишь, какое начальство пожаловало…
— Может, ты, Паша, и вправду полки водил?! — радостно сиял глазами Алексей. — Зря ведь не дадут. У нас, у всех троих, ордена, а такого вот ни у кого нет.
— Ну, полки — не полки, — засмеялся Павел, — а роту приходилось в атаку водить, батальон поднимать. Так уж получалось, невзначай вроде. То ротный из строя выбыл, то комбат. Надо ведь кому-то… Не я, так другой… Может, за это? Нет, не знаю, не ожидал даже, честное слово!
— Так его, этот орден уважаемый, по фронтовым законам — что? — Алексей взял с тумбочки пустую кружку, лукаво оглядел всех. — В нее налить, в нее опустить. Дело?
Все засмеялись в ответ.
Павел был благодарен этим людям за их дружеское участие, за непринужденность и откровенность в разговорах, которые они все вместе вели о жизни, о прошлом, а главное — о будущем. Это будущее здесь, в госпитальной палате, еще как бы не начиналось для них, оно еще ждало их за белой дверью, там, где родной дом, семья, работа, по которой истосковались руки и сердце. Они долго и терпеливо шли к нему через войну, бои, но оно долгие годы оставалось далеким и призрачным, а теперь вот стояло совсем рядом. И они взволнованно и сейчас уже вполне надежно готовились к встрече с ним, хотя внешне ничем этого не выказывали.
Первым выписался Данилыч. На прощание он расцеловал каждого троекратно, закинул за спину вещмешок с нехитрым скарбом и, опершись на костыли, постоял с минуту у порога, точно не решался уходить. Потом кивнул, ободряя каждого теплым взглядом, приложил руку к козырьку и сказал Гале, провожавшей его до вокзала:
— Пошли, сестрица. Минутой не надышишься: пора.
В последний раз они увидели в проеме дверей сутуловатую спину, обтянутую новой гимнастеркой. Мелькнули костыли, полоснулась пустая брючина на правой ноге, подшитая той же Галей, — Данилыч ушел.
— Вот оно как в жизни складывается, — раздумчиво произнес Павел. — Миллионы, должно, свела нас, мужиков, война вместе, на целые годы свела. А теперь вот в разные стороны…
В этот день Алексей с особым упорством, даже с какой-то злостью, рисовал что-то в своем альбоме. Подходил к окну, стоял, заложив за спину уцелевшую руку, затем садился на койку и вновь брался за карандаш. Знать, переживал свое горе — ведь не за горами и у него встреча с домом… Павел писал матери письмо. О том, что рана подживает, что скоро, месяца через полтора-два, приедет, наладит хозяйство, порушенное войной, станет работать, и жизнь пойдет по-прежнему. «Хотя как она может пойти по-прежнему? — с горечью думал он. — Отца давно в живых нет, старший брат еще в гражданскую голову сложил, двое других братьев на этой войне погибли. Двое нас только и осталось, и то оба раненые. Разве такое можно поправить… Правда, все пять сестер уцелели. Это хорошо. Значит, будем жить. Война вон какая прошла и то не сломила…»