— Не беспокойся: им наш приговор подписан, никуда не денутся. Утром, как артиллеристы наши поработают, на завтрак рыбам в самое время угодят.
— Не нравится мне эта шумиха: ишь, фрицы растрещались. Вон уж и на передке заговорили. И туда аукнулось.
— Зато направление теперь верное держим! Не собьемся!
Разведчики все-таки вышли значительно левее того места, где переходили передовую вчера ночью. Все опять понемножку затихло, лишь где-то в стороне время от времени глухо бормотал пулемет.
— Здесь будем переходить, товарищ старшина? — спросил Яцкевич. — Место незнакомое…
— Возьмем малость правее, ближе к тому овражку, где переходили.
— Да, там вроде поспокойней.
Они круто повернули вправо, прошли еще метров сто пятьдесят и вдруг поняли, что находятся в незнакомых окопах. Пригнувшись, они бесшумно двигались друг за другом, цепочкой по глубокой траншее. Ни души не было в ней, но в стороне слышалась чужая речь. Павел отдал приказ: огонь открывать только в крайнем случае, если встретятся немцы — пытаться уйти незамеченными.
— Огонь только по моей команде, — еще раз предупредил он, когда они по изгибу траншеи свернули чуть левее, и голоса вроде бы несколько отдалились, а потом пропали совсем. — Если что — рукопашная. Действовать бесшумно. — Он понимал, что самое важное сейчас — доставить сведения о батареях, карту, которая лежала у него в планшете.
Точно призраки, скользили разведчики, с надеждой посматривая в сторону передовой: там уже опять началась будничная, ночная работа — деловито перекликались пулеметы короткими очередями, вспыхивали и гасли, сгорая, ракеты.
А вот и конец траншеи. Еще каких-нибудь двадцать— тридцать метров, и можно будет поворачивать прямо к своим. Там останется миновать неглубокий овраг, пашню — прямая дорога домой.
Павел, держа наготове автомат, шел первым, за ним — Соколов, Просолов, Яцкевич, остальные ребята. Но они все-таки не совсем точно определились: это была вторая или даже третья линия вражеских окопов, потому такая тишина и стояла здесь. Пока все шло спокойно, но вот вновь послышались голоса. Чувствовалось: немцы совсем рядом — в нескольких шагах. Павел решил для себя, что пройдет все же до конца траншеи и уж тогда заберет прямо к передовой. Даже ориентир наметил — торчащий впереди невысокий столб. Ему показалось, что мимо этого столба они проходили минувшей ночью.
Голоса то пропадали, то слышались опять, и трудно было понять, откуда они доносятся — будто из-под земли долетали. Затем пропали совсем — не слышалось ни звука.
И вдруг шагах в десяти впереди распахнулась дверь невидимой в темноте землянки. Павла облило неярким светом аккумуляторной лампочки, но в кромешной темноте свет этот показался ослепительным. В ту же секунду кто-то вырос в дверном проеме и хорошо, четко виден был — точно в портретной раме стоял во весь рост.
— Старшина, берегись! — вскрикнули сзади.
В следующее мгновение раздался резкий, тревожный окрик на немецком языке, и хлестко ударил навстречу выстрел.
Павел бросился наземь, выхватывая гранату. Но на какую-то долю секунды опоздал: пуля нашла его. Еще падая, он почувствовал, как раздирает все в паху. Успел подумать: «Разрывная…» Потом, уже опрокидываясь на бок, в горячке и ярости все же метнул гранату в освещенный дверной проем.
И все померкло: то ли в проеме, то ли в сознании.
Он уже не видел и не слышал, как разведчики после взрыва бросились в землянку. Там, среди груды обломков, валялись двое убитых офицеров.
Потом раздался тревожный возглас:
— Старшину убило!
«Неужели все? — подумал Павел, едва различив этот голос и поняв, что это ведь о нем. — Неужели не встану, конец?»
Захватив планшеты убитых немецких офицеров, разведчики склонились над своим командиром. Почти теряя сознание, проваливаясь в какую-то густую черноту, понимая, что не может даже пошевелиться и больше всего боясь, что не поспеет сказать самого главного, Павел собрался с силами и прошептал:
— Карта… Карта у меня в планшете. Батареи на озере… Передайте в полк. Все…
— Перевязочный пакет! — распоряжался Яцкевич. — Плащ-палатку! Живо!
Павел почувствовал, как быстро и очень туго кто-то перехватил ему бинтом ногу. В паху стало еще горячее.
— Что в блиндаже? — прошептал он опять, не надеясь, что его услышат. В сущности, он не это хотел сказать, а то, что надо скорее уходить к своим — немцы сейчас такой аврал поднимут, не выберешься.
Но его услышали.
— Все в порядке, Павел Христофорович, — сказал Соколов. — Еще двух офицеров ты уложил…
Неподалеку поднялась стрельба, слышались крики, совсем, кажется, рядом взмыла ракета.