И, оглянувшись в сторону окопов, махнул рукой:
— Дава-а-а-й! К усадьбе дава-а-а-й!
Разведчики ворвались в господский двор Штутекен, не остывшие еще от жаркого боя, готовые вступить в новую схватку. Но навстречу им с поднятыми руками выходили из-за построек угрюмые, потрепанные гитлеровцы, косились на них с опаской, бросали оружие и становились в сторонке.
— До прихода наших взять под строгую охрану, — распорядился Павел. — Организовать наблюдение…
Он стоял в истерзанном пулями и осколками полушубке, устало заложив за спину руки, с брезгливым сочувствием смотрел на пленных и ему вдруг невообразимо дикой, исковерканной и нелепой представилась судьба этих совершенно опустошенных людей. Неужели стоило столько лет воевать, убивать других, умирать самим паскудной смертью ради вот такого конца!
ПЛАВУЧИЕ БАТАРЕИ
Наши части с ожесточенными боями продвигались вперед, с каждым днем, километр за километром приближаясь к столице Восточной Пруссии Кенигсбергу. Громя на своем пути вражеские укрепленные пункты, уничтожая в жарких схватках отчаянно сопротивлявшихся гитлеровцев, рвался вперед и 293-й гвардейский стрелковый полк.
На одном из участков наступлению полка очень сильно мешал огонь фашистских минометных батарей. Никак не удавалось их засечь нашим наблюдателям. Откуда-то из-за полотна железной дороги, из-за леса они били и били по нашим позициям, не давали покоя и, казалось, никакого сладу с ними нет. Нервничали бойцы. Нервничали артиллеристы, посылая снаряд за снарядом в предполагаемом направлении, но все было тщетно: минометные батареи оставались неуязвимыми.
— Опять неуловимые бьют, — ругались солдаты, прячась в укрытие при очередном налете. — Проклятье! Что ж, так и будут безнаказанно нас поливать? И ведь прицельно бьют, сволочи! И никакого сладу…
Это становилось загадкой — злой, коварной и, казалось, неразъяснимой. Но ведь стреляли они откуда-то в самом деле. Не с неба же сыпались эти проклятые мины.
И вот когда всякая надежда накрыть минометные батареи или каким-то образом хотя бы засечь их была потеряна, гвардии старшину Павла Дубинду вызвали в штаб полка. Пожалуй, и сам он, и его разведчики догадывались, о чем пойдет речь — у них у самих от этих огневых налетов было тошно на душе.
И они не ошиблись.
— Надо отыскать эти проклятые батареи, старшина. Сам видишь: житья не дают, — сказал начштаба, раскидывая на дощатом столе карту. — Вот, смотри, за этим лесом — озеро, откуда-то отсюда, должно быть, они и ведут обстрел. Скорее всего, с дальнего берега. Вслепую, понятно, их не накроешь, нужны точные координаты. Какая-то тут хитрость кроется. Даже самолет-разведчик вылетал по нашей просьбе, но и ему не удалось засечь. Вот ведь штука какая, старшина. Что-то они придумали. А вот что?!
— Не из-под земли же фрицы бьют, товарищ командир, — осторожно вставил Павел. — Значит, где-то укрылись. Мины-то летят…
— Летят, будь они неладны. Летят, старшина, и будут лететь до тех пор, пока вы не отыщете батареи. Большая надежда на вас.
— Никуда не денутся, — ответил Павел, внимательно рассматривая карту. Прикинул: противоположный берег довольно большого озера, со стороны которого велся обстрел, лежал на расстоянии дальности полета мин — значит, немцы вполне могли вести огонь и оттуда. Впрочем, они имели возможность стрелять с любого берега или даже из леса, откуда угодно — одних предположений тут мало, нужен поиск и, скорее всего, длительный.
Как бы угадав его мысли, начштаба произнес:
— Засеките как можно скорее, а уж артиллеристы свое слово скажут. Сегодняшней ночью и выступайте. Как разведчики? В норме?
— В любую минуту готовы.
— Хорошо воюете, старшина. Можно сказать, профессионалами стали. За последние полгода ни одного человека не потеряли?
— Даже серьезных ранений не имеем, — подтвердил Павел. — По мелочи кой-кого зацепило…
— Да, как никак, а война к концу идет, — почему-то безрадостно сказал начштаба, вздохнув. — Это к тому я, что сейчас особенно каждого человека беречь надо. Всегда берегли, а теперь особенно: обидно кому-то несколько шагов до победы не дойти…
— Еще как обидно, — согласился Павел.
— А он, подлец, все швыряет и швыряет эти мины. Потери несем. Обидные потери, старшина. Потому-то и торопиться надо. Вот вам такое задание.
— Будет выполнено, товарищ командир. Хоть из-под земли, а батареи эти достанем!
— Именно вам такое задание, — подчеркнул начштаба, — вы, разведчики, это сделаете лучше других. Действуйте! — И подал Павлу карту, точно такую же, какая лежала на столе, только чистую, без единой пометки. — Вот на нее и нанесете расположение батарей. Как можно точнее…
Война близилась к концу, это чувствовалось по многим приметам, которые не ускользали от внимательного взгляда солдат. И все-таки никто из них не смог бы предсказать, что до того часа, когда фашистскую Германию поставят на колени, осталось всего-навсего чуть больше месяца — слишком уж малым показался бы срок по сравнению с почти четырьмя годами войны.
Но даже если бы солдаты были уверены, что воевать осталось сущий пустяк, все равно никто из них не смог бы сказать, кому выпадет дожить до победы, а кому — сложить голову перед самым ее порогом на чужой стороне. Быть может, думали об этом и разведчики взвода Павла Дубинды, пробираясь тревожной ночью через незнакомый лес, в сторону озера, откуда, судя по всему, вели огонь неуловимые вражеские батареи. Думал об этом и сам Павел. Пули пока миловали его, обходили стороной, и это было удивительным и счастливым стечением обстоятельств, потому что в каких только переделках не довелось ему побывать за время войны. Правда, «заговоренным» и он не оказался: тяжелая контузия под Севастополем, две пули в Белоруссии и Польше зацепили — одна по шее скользнула, другая — по руке, но это, как он сам считал, «косая» лишь «позаигрывала» с ним. Павел даже из боя не вышел, хотя и белорусскую землю, и польскую кровью своей полил. И все-таки ему везло: нынешней зимой у него на полушубке живого места не было, точно собачья свора изодрала — так был посечен пулями и осколками. А на теле — ни царапины. Конечно, была и еще одна, главная причина его неуязвимости — умение воевать…
Пробираясь лесом, думал Павел об этом, и сердце заходилось от боли, от того, что уж никто и никогда не восполнит этих утрат. На что, казалось, привык к войне, как к работе повседневной, а подумаешь об этом — и заноет душа, ожесточится. И еще — захочется тепла, ласки, покоя, и для себя, и для своих ребят, которые сейчас тоже идут вместе с ним и, наверное, тоже об этом думают…