Фрэнсис облизнул губы.
– Но ведь без Нила не было бы никакого Джека.
– В смысле?
– То, о чем ты говоришь, то неуловимое, невыразимое нечто – откуда он берет это? Никогда не задумывалась?
– Из своей прекрасной гениальной пьяной бензедриновой[8] башки? А откуда еще?
Фрэнсис снова перевел взгляд на горизонт.
– Вряд ли. Это то, что делают художники. Они отражают чужой свет. Джек отражал свет Нила, его пламя, в своих словах.
– А как же те, кто горят? – осторожно спросила я.
– Те, кто горят, как правило, немы. Они пришли в этот мир не для того, чтобы говорить, у них иная роль. Они заставляют других что-то чувствовать. И под влиянием этих чувств ребята вроде Джека пытаются создавать предметы из воздуха – как бог, понимаешь?
– Значит, Нил делал Джека богом?
– Что-то вроде того.
– Тогда кто же сам Нил?
Повернувшись ко мне, он улыбнулся самой соблазнительной из улыбок.
– Не знаю. Дьявол, которого Джек встретил в дороге?
На несколько минут мы оба замолчали. Я не знала, как подступиться к тому, зачем пришла. Он, очевидно, ждал, когда я уйду. В конце концов Фрэнсис заговорил первым.
– Значит, ты не читала «Попутчиков»?
– Так называется ваш роман? – переспросила я, сдвинув брови. Это почти не было ложью – еще пару часов назад я и понятия о нем не имела.
– Не читала. Это замечательно. Прекрасно. Ты избавила себя от порции вульгарного и вторичного пафосного бреда, за каждую строчку которого мне стыдно до дрожи.
Фрэнсис искренне засмеялся. В его словах не было и намека на мольбу о том, чтобы я заверила его в обратном. Он считал свою книгу дерьмом. С каждой минутой он нравился мне все больше и больше.
– Не ожидала подобной самокритичности от человека, который двадцать лет живет на роялти.
– Значит, ты приехала не потому, что хочешь обсудить со мной эту чертову книгу. Тогда зачем?
Он потянулся за своим бокалом и сделал большой глоток. Я пожалела о том, что попросила только воду.
– Мне было шестнадцать, когда я написала свой единственный роман. Это разрушило мою жизнь. И мне кажется, что вы единственный человек на свете, способный меня понять.
Я рассказала ему свою историю с миллионом ненужных подробностей, о которых немедленно пожалела, но он слушал внимательно и безо всякого осуждения. Наконец Фрэнсис смотрел на меня, а не сквозь меня. Я не боялась показаться ему дурой или стать уязвимой – в тот момент я думала, что никогда не увижу его снова. Именно ради этого я и ехала в Калифорнию, именно так я представляла ее себе: разговор двух безумцев на краю обрыва. В глазах Фрэнсиса отражался свет, льющийся из окон гостиной. Здесь, в полумраке, он не выглядел таким уж старым – разве что лет на десять старше меня, может, чуть меньше. Но его официальная биография утверждала, что ему сорок шесть.
Когда пришел его черед говорить, он принялся рассуждать об обсессии, которая лежит в основе искусства, о ее разрушительной для творца силе. Тема одержимостей, оказывается, была близка ему. Невольно я задумалась о собственной обсессии, оставшейся в Петербурге, но рассказать ему о ней не могла. Я не могла рассказать об этом никому, так как хотела, чтобы меня принимали всерьез.
Созвездия над нами вращались, меняясь местами. Медленно, медленно моя голова опустилась на плечо Фрэнсиса. Его шея пахла, как пыльный летний день. Я заснула. Образы из его книги, которую я читала в такси по дороге сюда, проросли в мои сны.
…Я еду на машине по широкому пустому шоссе. За рулем сидит человек, лица которого мне не разглядеть, но его присутствие рядом заставляет мое тело гудеть от восторга и ужаса. В руках у меня блокнот, я записываю какие-то слова, фразы – одна за другой они сливаются в текст. Мне кажется, что я сумею вспомнить его, когда проснусь, если только…
Я проснулась от женского смеха. Кира стояла посреди террасы в светло-голубой мужской рубашке, надетой поверх мятого платья. Держа свои красные туфли за каблуки, она смотрела видео в телефоне. Уже совсем рассвело, низкое небо над нами было серо-розовым.
– Доброе утро, ночная гостья Фрэнки! – произнесла она, потягиваясь.
На ее лице не было и следа вчерашней попойки и истерики.
[8] Бензедрин – амфетаминовый препарат, поступивший на фармакологический рынок в 1932 году.