— Не знаю, — смеюсь я сквозь слезы. — Но Крису надо сказать.
— О, это мы берем на себя, — Рия подмигивает Риду. — Устроим сюрприз.
Вечером мы закатываем ужин при свечах. Я напекла пирожков (мама научила), наготовила всего, что Крис любит. Он приходит с работы, уставший, но при виде меня и стола оживает.
— Что за праздник? — спрашивает он, целуя меня.
— Просто захотелось тебя порадовать, — улыбаюсь я.
Мы ужинаем, болтаем о всякой ерунде. А потом я говорю:
— Крис, у меня для тебя кое-что есть.
— Подарок? — он оживляется.
— Вроде того.
Я протягиваю ему коробочку. Он открывает — внутри маленький артефакт, который до сих пор светится золотом, и записка:
«Самый главный подарок — в моем животе».
Крис читает. Перечитывает. Поднимает на меня глаза.
— Тьерра… это…
— Да, — киваю я, чувствуя, как слезы опять наворачиваются. — Ты будешь папой.
Он смотрит на меня секунду. Две. А потом вскакивает, подхватывает меня на руки и кружит по кухне, пока я визжу и прошу не уронить.
— ПАПОЙ! — орет он. — Я БУДУ ПАПОЙ!
— УРОНИШЬ! — ору я в ответ. — КРИС, УРОНИШЬ ЖЕ!
— НИ ЗА ЧТО!
С улицы, через открытое окно, раздается довольное урчание — Рид и Рия наблюдают за этой сценой, сидя в обнимку на лавке (тактично удалились, чтобы не мешать моменту).
— Детка, — вдруг говорит Веридор, принюхиваясь. — А почему от тебя так странно пахнет?
— В смысле? — она поворачивается к нему.
— Ну… — он принюхивается еще раз, и его лицо вытягивается. — Рия… ты что, тоже?
Она замирает. Смотрит на него. Потом на себя. Потом снова на него.
— Что значит «тоже»? — шепчет она.
— То и значит, — Рид встает и подходит к ней. Кладет руку на ее плоский пока живот. — Там… я чувствую… там двое.
Эория бледнеет. Краснеет. Снова бледнеет.
— То есть… мы…
— Мы беременны, — заканчивает Рид, и его голос срывается на какой-то странный писк.
На кухне повисает тишина. Мы с Крисом замираем, глядя на эту сцену. А потом начинаем ржать.
— Вот это да! — выдаю я, когда могу дышать. — То есть… мы беременны одновременно⁈