П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 2. Аграрная реформа: читать начало книги онлайн

Сам ритм и стиль работы как депутатов Думы, так и членов Государственного совета определялись не формальными требованиями закона, а образованием, профессиональными навыками, ценностной ориентацией народных представителей, к которым приходилось приноравливаться и представителям высшей бюрократии. По воспоминаниям министра торговли и промышленности в 1909–1915 г. С.И. Тимашева, «необыкновенно тяжеловесен был аппарат думских комиссий, конкурировавших в этом отношении с устаревшими бюрократическими учреждениями. Заседания комиссий редко начинались вовремя. Депутатам и министрам иногда приходилось долго дожидаться необходимого кворума. Порой из-за его отсутствия заседания комиссий и вовсе не начинались. Обсуждение часто носило своеобразный характер, так как обычно лишь 2–3 депутата были знакомы с текстом законопроекта. Редкий депутат мог высидеть все заседание. Кто-то уходил вскоре после начала, кто-то же приходил ближе к концу. Таким образом, состав комиссий часто был случаен; случайными, непредсказуемыми были и ее решения. Иногда оказывалось, что не было кворума к моменту голосования. Тогда начинался поиск отсутствовавших депутатов в кулуарах или же в Таврическом саду. Очень многое определяло то, кто отправлялся за прогуливавшимися товарищами. Если на поиски шли сторонники законопроекта, которые приводили своих единомышленников, то дело проходило благополучно. В противном случае законопроект отклонялся или в него вводились нежелательные поправки. Так принимались решения комиссиями, которые были чрезвычайно авторитетны для общего собрания, часто абсолютно не сведущего в обсуждаемом вопросе»[188].

Для проведения законопроекта в общем собрании отводилось очень мало времени. В октябре, когда обычно начиналась сессия, кворум был слабым и проводить законопроекты было затруднительно. Причем осенью «депутаты, набравшись летом новых впечатлений, пользовались ими как материалами для запросов или политических затей, так что текущие дела подвигались медленно». В декабре же думцы жили в ожидании скорых каникул и часто спешили на места, чтобы дома отпраздновать Рождество. Когда во второй половине января они съезжались в Санкт-Петербург, в Думу вносился проект государственного бюджета. Обсуждение росписи затягивалось на несколько месяцев. «К весенней сессии пленум загромождался грудами законопроектов, и тогда начиналось не столько обсуждение, а скорее штемпелевание заключений комиссий, за исключением некоторых вопросов, на которых члены Государственной думы останавливали внимание своих собратьев по соображениям политическим, ввиду острых спорных интересов или какой-нибудь личной подкладки. Все остальное происходило при полном равнодушии и невнимательности аудитории, в опустевшем зале, среди шумных посторонних разговоров немногочисленных депутатов. Если по таким делам дерзали выступать ораторы, их встречали враждебно, прерывали криками «довольно». Всем мерещились зеленеющие луга и нивы, всех манило на деревенский простор, всем хотелось отдохнуть после продолжительного томления в бесчисленных, подчас невыносимо скучных, заседаниях. В такой обстановке заключительного периода сессии возможны были самые удивительные неожиданности. Не успели проголосовать за один законопроект, как появляется на трибуне другой докладчик, который невнятным голосом, среди общего шума и оглушительных звонков председателя старается объяснить сущность следующего проекта. После него вбегает на трибуну кто-либо из членов Думы, вносит поправку или высказывает пожелание, часто весьма неопределенное, мало идущее к делу. Докладчик, иногда по малому знакомству с предметом (нередко им в последнюю минуту являлось случайное лицо, за неприбытием официального докладчика), иногда с целью не затягивать прения, не возражает, предложение ставится на голосование, при этом несогласные встают. Так как делом никто не интересуется, даже не знают, какой законопроект обсуждается и какое предложение голосуется, то все сидят – в результате предложение считается принятым»[189]. Особенно остро встал вопрос в последние годы работы III Государственной думы. «Все министры пишут письма с просьбою ускорить рассмотрение внесенных ими законопроектов. Несмотря на то, что сессия прерывается не по воле депутатов и потому, казалось бы, следовало идти нормальным путем, все стараются исполнить желание правительства. На повестку заседания ставятся 100 законов, а в последний день пропущено 120. Что это было за заседание, нельзя себе представить. Три закона проходили в полторы минуты. Ни докладчики, ни сам председательствующий князь В.М. Волконский не знали, за что они голосуют, и когда возбуждался кем-либо какой вопрос, они отвечали: „Там разберутся“, то есть канцелярия разберется»[190].

Безусловно, основным субъектом переговоров с правительством было официальное думское руководство – председатель, его товарищи, сеньорен-конвент, комиссии. Причем предметом договоренностей служили отнюдь не только вопросы организационного характера. Благодаря фракционной рыхлости Думы, официальные лица, руководившие прениями, обретали особую роль, во многом предопределяя характер обсуждения. Отсутствие элементарного порядка во время пленарных заседаний с неизбежностью приводило к случайности многиx решений общего собрания. Показательно, что даже часто проводивший заседания товарищ председателя В.М. Волконский зачастую не представлял, какой вопрос обсуждался. «Бывали случаи, когда его спрашиваешь, что баллотируется или что принято, и получается ответ: "А черт его знает". В этой ситуации определенная воля председательствующего на принятие того или иного решения могла иметь существенное значение. Это также обуславливалось равнодушным отношением депутатов к соблюдению норм Наказа, которые регулярно нарyшались думским руководством[191]. В дневниковой записи от 17 марта 1910 г. фактический руководитeль думской канцелярии Я.В. Глинка так описывал характер пленарного заседания: «Гучков распорядился закон о Финляндии не раздавать до объявления в Общем собрании. Сегодня выяснилось, что этим он ловко воспользовался для того, чтобы не дать прениям развернуться по существу, ссылаясь на незнакомство с законопроектом членов Думы. Ведет заседание очень хорошо, точно дирижирует большим оркестром, его „молодцы“ Лерхе, Крупенский и другие все время бегают к нему с донесениями о настроении фракций, о принятых решениях. Чувствуется сила. Зал спокоен»[192].

Осенью 1911 г. один из лидеров октябристов барон Е.Е. Тизенгаузен чрезвычайно высоко отозвался о товарище председателя В.М. Вол-конском за его способность «достигать» необходимый результат при голосовании в Думе: «Знаете, князь такой милый, с ним проведешь, что угодно, великолепно считает голоса. Положим, 103 голоса за, тогда он говорит: мой голос – 106-й, барона Тизенгаузена – 112-й и т. д. – принято и готово. Математику знает в превосходстве». «Эти вещи проходят, конечно, незамеченными для членов Государственной Думы ввиду необычайного индифферентизма к сути дела всей Государственной Думы», – констатировал Я.В. Глинка[193].

Председатель Думы и глава правительства работали в тесном контакте. Я.В. Глинка в дневниковой записи от 4 декабря 1910 г. посвятил несколько страниц А.И. Гучкову, который в бытность председателем Государственной думы «у себя в кабинете ежедневно на крошечного формата листочках пишет и все пишет. Вы спросите, кому? – министрам и премьеру, да так часто, что иногда становится совестно даже перед курьерами. Поэтому способы пересылки меняются. Передаются письма через дежурного чиновника особых поручений при премьере, который находится в зале заседаний. Как он ни старается придать этой переписке частный характер, пока это ему не удается, так как министры отвечают ему на эти письма в официальном тоне на официальных бланках за номером. Но это его не смущает, и он все-таки продолжает писать свои записки». А.И. Гучков и П.А. Столыпин перезванивались несколько раз в день. Председатель Думы принимал многие решения, предварительно посоветовавшись с премьер-министром. Председатель М.В. Родзянко требовал особого внимания со стороны правительства. Так, он возмущался тем, что «на звонки председателя Государственной Думы телефонные барышни не сразу отвечают. По этому поводу происходит следующая сцена: в 12 часов ночи звонок телефона у председателя Совета министров. "Кто у телефона?" – "Председатель Государственной Думы Родзянко. Владимир Николаевич, сделайте распоряжение, чтобы ваши телефонные барышни немедленно отвечали на звонок председателя Государственной Думы". Ответ: "Михаил Владимирович, вы в здравом уме и в твердой пaмяти?" Далее Родзянко превращает разговор в шутку»[194].

Механизмы взаимодействия высшей бюрократии с официальным руководством Думы находились в состоянии постоянного становления. Причем, речь шла даже о бытовой стороне вопроса: где встречаться министрам с председателем законодательного собрания. Так, С.А. Муромцев, Ф.А. Головин, Н.А. Хомяков принимали министров у себя в кабинете. А.И. Гучков посещал их в министерском павильоне. Не вполне очевиден был и перечень вопросов, в обсуждении которых должны были принимать представители бюрократии. Так, министры чаще всего оставляли без внимания комиссионную разработку законопроектов, внесенных самими депутатами. Исключение составил прoект об изменении порядка рассмотрения государственной росписи (то есть бюджета). В остальных случаях министры и их товарищи либо безмолвно присутствовали, либо отсутствовали в принципе[195].

Наиболее волнующими для министров были заседания бюджетной комиссии. С.И. Тимaшев вспоминал, что туда «являлись как бы на экзамен, или, скорее, на суд в последовательном порядке все ведомства, одно за другим. Задача комиссии заключалась в рассмотрении смет каждого ведомства на следующий год. Но этим дело не ограничивалось, и по поводу смет пpeдставителям ведомств ставились самые разнообразные вопросы по их частям управления. В результате обсуждения выражались пожелания, нередко довольно фантастические. Я старался всегда быть лично в заседаниях Бюджетной комиссии, что, хотя отнимало много времени, но зато установляло тесные деловые отношения к членам Думы, чем облегчалась совместная работа»[196]. Депутаты всячески пользовались бюджетным правом для упрочения своего влияния на политику правительственных учреждений. 7 января 1910 г. А.И. Гучков писал своему соратнику по партии октябристов А.И. Звегинцеву: «Все думаю о чрезвычайных кредитах, за которыми к нам обратилось правительство, на нужды обороны. Никак не следует упускать случай, чтобы поставить свои требования. Начать следует с экзамена ведомств о состоянии дела и о предположениях на будущее». «Суровый экзамен» председателя бюджетной комиссии М.М. Алексеенко впоследствии вспоминали и депутаты Думы. Так, А.В. Еропкин уже в эмиграции писал: «Надо было видеть и полюбоваться, как искусно и с каким достоинством профессор Алексеенко вел заседания с приглaшенными министрами: он был в высшей степени корректен и любезен. Но стоило какому-либо министру… поверхностно отнестись к делу или к задаче Государственной Думы, как он моментально его осаживал. Хорошо помню, как он осадил Министра торговли Шипова, который думал отвертеться на пустяках или с кондачка: профессор Алексеенко произвел ему такой экзамен, и министр отвечал так неудовлетворительно, что всем стало неловко». Особое испытание для представителей высшей бюрократии – пленарные заседания Думы. Их значимость тем более повышалась, что далеко не всегда решение комиссии предрешало мнение всего законодательного собрания. Так, по воспоминаниям Н.Н. Покровского, бывшего товарищем министра финансов, финансовая комиссия не обладала необходимым авторитетом среди депутатов, и представителям ведомства после многолетней комиссионной работы приходилось отстаивать свои законопроекты и на общем собрании. Схожую ситуацию обрисовал один из лидеров октябристов Н.В. Савич в письме к брату от 13 июня 1908 г.: «Дума превратилась в земское собрание, партийная дисциплина рушилась, все сами за себя. В пять минут перерешают самые сложные дела, изученные и решенные в 2–3 комиссиях»[197]. В первую очередь далеко не все министры обладали необходимыми навыками для публичных выступлений. Например, известную речь председателя Совета министров И.Л. Горемыкина 13 мая 1906 г. мало кто слышал. Он обладал слишком слабым голосом, а акустика в Таврическом дворце не годилась для работы законодательного учреждения. Так что бурная реакция депутатов Думы была спровоцирована письменным текстом, предварительно розданным народным избранникам[198]. Невыдающимся оратором был министр народного просвещения А.Н. Шварц, который говорил «бестолково и скучно». Некоторые же министры уверенно себя чувствовали на думской трибуне и, благодаря своему красноречию, обретали значительный вес в глазах общественного мнения. Особой славой думского оратора пользовался П.А. Столыпин. Депутат-октябрист И.С. Клюжев писал после выступления премьера с декларацией правительства 6 марта 1907 г.: «Сам Столыпин производит чарующее впечатление, говорит он сильно, громко, уверенно и авторитетно. Декларация, чтение ее и сам Столыпин произвели на массу, не исключая и крайних левых, громадное впечатление. „Это сказано по-хозяйски“, – уловил я фразу крестьянина-депутата. Лучше, сильней этих слов, сказанных от глубины души мужичка, и придумать трудно»[199]. Яркие выступления принадлежали и В.Н. Коковцову. Порой депутаты невольно ему аплодировали, хотя до этого предварительно сговаривались хранить враждебное молчание.

Невозможно провести жесткую грань между официальной и фракционной организацией народного представительства. Так, с фракционном руководством Думы правительственные чиновники встречались еще в сеньорен-конвенте, объединявшем представителей депутатских объединений. Например, 26 июня 1908 г. министр финансов В.Н. Коковцов обсуждал на нем порядок утверждения государственной росписи[200]. Министры регулярно приглашали представителей фракций для консультаций. Так, по сведениям депутата Э.А. Исеева, в ноябре 1908 г. П.А. Столыпин пригласил к себе по два представителя от всех фракций (не считая кадетов и социалистов) для консультаций относительно прохождения в нижней палате законопроекта по указу 9 ноября 1906 г., инициировавшего земельную реформу. Премьер настаивал, чтобы правительственный проект был принят без изменений, однако его усилия оказались тщетными. Такого рода переговоры были возможны и с иного рода объединениями: представителями местного самоуправления, священнослужителями. Последних правительство долго пыталось организовать в единую сплоченную группу. «Вообще я нахожу, что священнослужители должны быть исполнителями предписаний Святейшего Синода, этой достойнейшей главы церкви», – говорил один из депутатов епископ Митрофан в самом начале работы Думы третьего созыва. Однако, отчаявшись подчинить своей воле представителей церкви, правительство пыталось найти иные механизмы воздействия на духовенство. Так, депутат А.А. Уваров в своем выступлении от 8 марта 1912 г. утверждал, что один из чиновников Святейшего Синода, присутствовавший на пленарных заседаниях Думы, следил, как голосовали члены нижней палаты, принадлежавшие к духовному сословию[201].

Правительственные чиновники искали личных договоренностей с наиболее влиятельными членами Думы, которые могли бы сыграть решающую роль при принятии того или иного решения. Так, оно долго пыталось установить неформальные отношения с председателем Бюджетной комиссии М.М. Алексеенко. Влиятельный депутат П.Н. Крупенский сотрудничал с Департаментом полиции. Октябрист А.А. Уваров регулярно перезванивался с П.А. Столыпиным и т. д. Естественно, особый интерес правительства вызывали лидеры думских фракций, например А.И. Гучков, который регулярно принимал участие в переговорах с представителями исполнительной власти и был ключевой фигурой при формировании позиции фракции октябристов. «Эти дни Столыпин старается конфиденциально обработать думские партии в пользу флота, но безуспешно, – писал он 20 мая 1908 г., в период обсуждения сметы Морского министерства. – Вчера был штурм на меня, но я остался скалой». Правительство стремилось разрешать все возникавшие противоречия во время непринужденной беседы при личной встрече или на банкете. П.А. Столыпин, А.П. Извольский, И.Г. Щегловитов, С.А. Воеводский и другие представители высшей бюрократии регулярно давали рауты, на которых присутствовали как депутаты Думы, так и члены Государственного совета[202]. «Большое значение в деле сближения Столыпина с членами палат имели его известные приглашения «на чашку чая», которые привлекали в квартиру премьера огромное число лиц – членов Думы и Совета, министров и ближайших их сотрудников, представителей ученого мира, видных общественных деятелей. Принимал он с истинно русским радушием. Представители разных лагерей объединялись у столов, заваленных обильным угощением, знакомились друг с другом и вели деловую беседу, которая содействовала выяснению многих вопросов»[203].

Непосредственный диалог депутатов с правительством – лишь один из способов повлиять на прохождение того или иного законопроекта. Часто министры шли иным путем, пытаясь воздействовать на лиц, стоявших за депутатами. П.А. Столыпин на первом заседании Совета по делам местного хозяйства 11 марта 1908 г. утверждал: «При громадном пространстве Российской империи, при разных условиях местностей, входящих в ее состав, между учреждениями исполнительными, которые разрабатывают законопроекты теоретически, и между законодательными учреждениями должно стоять еще промежуточное учреждение, промежуточная среда, оживотворяющая, вливающая живую силу в выработанные министерством предположения»[204]. Законопроекты отдавались на заключение Совету по делам местного хозяйства, созываемым правительством съездам предводителей губернского дворянства, съездам представителей промышленности и торговли. Один из таких съездов был созван властями в Москве весной 1908 г. Его решение должно было способствовать успешному прохождению через Думу законопроекта о реформе промыслового налогообложения. Существовала и обратная ситуация, когда депутаты консолидировали вокруг себя значительные группы влияния, чье положение становилось серьезным аргументом в борьбе с правительством за проведение того или иного решения. Прежде всего, фракции могли рассчитывать на местные отделения партий и союзов, экспертные советы при депутатских объединениях Государственной думы, которые образовывались для обсуждения какого-либо конкретного вопроса. Так, в декабре 1907 г. кадеты организовали при фракции группу специалистов, разрабатывавших проекты Земского положения для губерний, где еще не были учреждены органы местного самоуправления. В сентябре 1908 г. они провели совещания среди земцев, имевшие целью предварительное обсуждение законопроектов, внесенных в Думу. Октябристы приглашали деятелей местного самоуправления для независимой экспертизы правительственных инициатив[205]. В Думе второго и третьего созывов при фракции «Союза 17 октября» работала экспертная комиссия, разрабатывавшая проекты, связанные с церковной проблематикой[206]. Осенью 1908 г. в Москве по инициативе одного из лидеров «прогрессистов» И.Н. Ефремова возник кружок профессоров для разработки проекта нового университетского ycтaвa. Депутаты Государственной думы, члены комиссии по государственной обороне Н.В. Савич и А.И. Звегинцев устраивали регулярные совещания с офицерами военно-морского флота. Они же были инициаторами неформальных собраний, в которых принимали участие депутаты, входившие в комиссию по государственной обороне, и представители Морского министерства. Тесные контакты с офицерским корпусом поддерживал и А.И. Гучков[207], также он был непосредственно связан и с представителями высшего дипломатического корпуса. Члены городской группы запрашивали необходимую информацию непосредственно у городских местных управлений, ее представители участвовали в съезде городских деятелей.

Иногда же случалось, что группа влияния пыталась воздействовать на депутатов с целью принятия необходимых законопроектов. Причем, речь могла идти не только о руководителях партий, которые по должности координировали деятельность своих соратников. Влиятельные фигуры в провинциальном обществе могли во многом предопределять позицию избранников своих губерний. Так, архимандрит Виталий оказывал существенное влияние на депутатов-крестьян Волынской и Подольской губерний. В Бессарабии большим могуществом обладала семья Крупенских, с мнением которой считались и все депутаты, прошедшие от этого региона. Постоянный совет Объединенного дворянства пытался воздействовать на членов Государственного совета и т. д.

Особое внимание депутаты уделяли общественному мнению, которое могло стать серьезным инструментом воздействия на правительственные решения. Ради этого думские фракции стремились к организации кампаний в органах периодической печати. Конечно, прежде всего, следовало рассчитывать на собственные издания. Лидер кадетов П.Н. Милюков едва ли не каждую ночь проводил в редакции газеты «Речь», откуда он не уходил, «не прокорректировав своей передовой статьи»[208]. А.И. Гучков высылал многие правительственные проекты в «Голос Москвы» еще до начала их обсуждения в Государственной думе (например, смету Морского министерства на 1909 г.). При этом он четко определял характер ожидавшихся публикаций. Кампания в прессе возбуждалась при обсуждении вопросов, не подлежавших огласке. «В связи с… военными кредитами, я подготовляю еще один важный шаг, – писал А.И. Гучков брату Ф.И. Гучкову. – Я имею в виду предложить Думе довести через своего председателя до сведения государя о беспомощном состоянии нашей обороны. Пока это секрет, да и кредиты будут рассматриваться при закрытых дверях. Но хорошо, если бы „Голос Москвы“ посвятил несколько статей на тему, какая большая ответственность тяготеет над Думой и как новая военная неудача ляжет тяжелой виной на народном представительстве, если оно не возвысится в нужный момент до нужной высоты». Ключевое значение приобретали те газеты и журналы, которые формально не были связаны с политической силой, которая их непосредственно подвигла к той или иной постановке вопроса. Так, октябристы считали своим большим успехом договоренности с газетой «Новое время». Агитируя в пользу своих законопроектов, они часто привлекали представителей оппозиционной, так называемой «прогрессивной» печати, им удавалось договариваться лишь с публицистами наиболее умеренных взглядов, однако их статей было достаточно для создания видимости всеобщей поддержки октябристских инициатив. Кадеты, зная об этом, всячески предупреждали редакции газет и журналов о «коварстве» «Союза 17 октября», призывая их не принимать участие в совещаниях, инициированных центром Государственной думы[209].

2.5. IV Государственная дума: продолжение реформ без П.А. Столыпина

В 1912 г. закончился срок полномочий III Государственной думы, и осенью прошли выборы в IV Государственную думу. Они в сопровождались шумной избирательной кампанией, которая стала ареной политической борьбы между различными партиями и течениями, выступавшими со своими политическими программами. Выборам в IV Думу предшествовало массированное давление крайне правых на Николая II, которые пытались заставить царя совершить государственный переворот путем упразднения законодательного представительства в России. Аналогичный проект уже после созыва IV Думы разработал министр внутренних дел И.А. Маклаков (брат кадета В.А. Маклакова). Этот проект вызвал сочувствие царя, но не был реализован. Параллельно разрабатывался план создания «фиолетовой» Думы, которая включала бы в свой состав заведомо послушных священников. Но это вызвало недовольство дворянства. Не случилось: в IV Думе оказалось ровно столько же «батюшек», что и в III Думе. Помешал невероятный шум кадетско-октябристской прессы, утверждавшей, что правительство собирается провести в народное представительство 150 лиц духовного звания. Опасливое правительство и само сочло слишком рискованным полное преобладание правого большинства в Думе, да еще и не в меру расцвеченного черными рясами: Манифест 17 октября, свободная пресса, тиражируемые речи депутатов трех Дум изрядно сделали страну строптивой, и с этим следовало считаться.

В ходе избирательной кампании в IV Думу кадеты выдвинули три лозунга: демократизация избирательного закона, реформа Государственного совета и формирование ответственного думского министерства. В ходе этой избирательной кампании активно заявили о себе и прогрессисты, которые вели свое начало от партии «Мирного обновления», образовавшейся в 1906 г. и оказавшейся нежизнеспособной. В III Думе прогрессисты образовали отдельную фракцию, которую возглавил И.Н. Ефремов – депутат от Области войска Донского, богатейший землевладелец. Одним из руководителей фракции был также депутат Н.Н. Львов, в прошлом кадет[210]. Первый съезд партии прогрессистов состоялся в ноябре 1912 года. В ее учреждении, кроме «мирообновленцев» (Н.Н. Львов, Е.Н. Трубецкой), приняли участие бывшие лидеры партий: умеренно-прогрессивной (П.П. Рябушинский, А.И. Коновалов), «демократических реформ» (М.М. Ковалевский).

По воспоминаниям октябриста М.И. Симонова: «Нет надобности очень распространяться и выяснять, как велась выборная кампания. Достаточно вспомнить меры обер-прокурора Святейшего Синода В.К. Саблера о мобилизации духовенства, о назначении к участию в выборах священников, особо аттестованных как благонамеренных с недопущением тех пастырей, которые когда-либо себя зарекомендовали возможностью обсуждать вопросы, а не прямо безропотно, слепо исполнять предначертания начальства, хотя бы последние и не соответствовали обстоятельствам дела и выдвинутой нужде. Пущены были в ход все средства – до угроз лишения прихода, если не будет исполнено требование епархиальной власти. А требование предъявлялось о провале лиц, неугодных правительству (на первом месте стояли октябристы), и поддержке всех кандидатов правого направления, для чего именно и считалось необходимым объединение духовенства. Объединенным по выбору епархиального начальства священникам через благочинных, руководимых архиереем, преподавались выработанные списки возможных приемлемых кандидатов светских с отметкой лиц, обреченных забаллотированию. Списки эти в кругу духовенства носили даже особое характерное наименование «cинодиков»[211].

Социал-демократ А.Е. Бадаев так описывал выборы в IV Думу: «Сразу же после роспуска III Думы при Министерстве внутренних дел был образован специальный избирательный аппарат, изобретавший поправки и дополнения к избирательному закону, обеспечивавшие правительству большинство. В одних губерниях создавались специальные курии духовенства, в других, где это было выгодно, духовенство присоединялось к помещикам… На окраинах с преобладающим так называемым "инородческим" населением, среди которого оппозиционные настроения к правительству были достаточно сильны, создавались самостоятельные русские курии, то есть выделялось в отдельные группы чиновничество, получавшее право избрания выборщиков, иногда в большем количестве, чем все коренное население района… Одним из способов сокращения числа избирателей было составление избирательных списков. Хотя правом выборов пользовались все квартиронаниматели, достигшие определенного возраста (25 лет), избирательные списки составлялись только на тех, кто платил квартирный налог, то есть кто занимал наиболее дорогие квартиры… Другим способом сокращения числа избирателей были знаменитые "разъяснения". Не говоря уже о "разъяснениях", то есть о лишении избирательных прав под тем или другим предлогом отдельных, неугодных правительству кандидатов, "разъяснялись" целые группы населения»[212].

С.Н. Булгаков, прошедший путь от кадета до религиозного мистика, отзывался об этих выборах следующим образом: «Особенность теперешних выборов – их организованность, притом нового типа, не справа и не слева, но сверху; бюрократия, приглядевшись к новому орудию, научилась владеть им и приспособила его к своим нуждам. Организация эта подготовлялась с двух сторон, от представителей светской власти – губернаторов, и духовной – епархиальных архиереев, руководимых инструкциями из предвыборного бюро при Святейшем Синоде. Я наполовину не верил газетным сообщениям об этой организации выборов до тех пор, пока своими глазами не увидал, с какой бесцеремонностью и с каким неуважением к праву и самой идее выборов велась эта кампания в нашей губернии: здесь были применены все средства – запугивания со стороны начальства, исключение из выборов в последний момент, правительственные эмиссары, правительственные кандидаты. В результате смысл всей выборной кампании свелся к тому, чтобы со стороны администрации провести намеченных правительством кандидатов во главе с известным губернатором одной из северных губерний, которого предварительно такими же средствами провели в выборщики, со стороны же всех остальных – этот блок опрокинуть (что, в конце концов, все-таки не удалось). Здесь не было политических партий в обычном смысле слова, потому что эти официальные кандидаты и их избиратели столь же мало имеют право именовать себя "правыми", насколько солдат или чиновник, исполняющий распоряжения своей власти, который остается при этом чужд какой бы то ни было политической окраски. Здесь просто была группа "помпадурцев" с "примыкающими" и боровшаяся с ней группа независимых людей, в которой причудливым образом объединялись октябристы, "прогрессисты", кадеты, даже социал-демократы»[213].

В IV Государственную думу были избраны 438 депутатов. Так как они избирались по тому же избирательному закону, что и III Дума, то по своему составу мало различались. При потере октябристами 32 депутатских мест сохранились прежних два большинства в Думе: право-октябристское – 283 депутата (184 правых и 99 октябристов) и октябристско-кадетское (99 октябристов, 58 кадетов и примыкавших к ним 47 прогрессистов и 21 националист). Председателем IV Думы был избран М.В. Родзянко.

IV Дума была созвана 15 ноября 1912 г. Уже в первый год ее работы в ней скопилось почти сотня «пустяковых дел», не было ни одного крупного «настоящего» закона. Совместной работы правительства и IV Думы не получалось, ей как будто специально не давали работать. В результате этого законопроекты приходилось «изготовлять» и вносить самим депутатам. Так, за первый год работы III Думы ее члены внесли 52 законодательных предложения, а за вышеозначенный период IV Думы – 90. Данные законопроекты имели разную направленность и касались: свободы слова, печати, союзов, собраний и вероисповедания, равенства всех граждан перед законом, неприкосновенности личности, всеобщего избирательного права, реформы городового права и Сената и т. д.[214]

По мнению П.Н. Милюкова, «убийство Столыпина 2 сентября 1911 г. было естественным концом того этапа в истории нашей внутренней политики, который представлен III Государственной Думой… Могло казаться, что переход от III Думы к IV есть простое продолжение того, что установилось за предыдущие пять лет. Но… там ничего не "установилось", а "продолжалась" лишь внутренняя борьба между сторонниками старого и нового строя. С появлением IV Думы эта борьба вступила в новую стадию. Сразу нельзя было предсказать, что эта стадия будет последней, ибо не было еще налицо того третьего фактора, который склонил развязку борьбы в сторону, обратную той, к которой стремилась власть. Этим фактором, решившим спор между страной и властью, была война»[215].

Первыми возобновили в новой Государственной думе обсуждение аграрной реформы правые. 3 апреля 1913 г. на имя министра внутренних дел поступила телеграмма от секретаря Государственной думы И.И. Дмитрюкова с печатным экземпляром законодательного предложения за подписью 30 членов Думы «О некоторых мероприятиях по землеустройству». Копия законопроекта была направлена также главноуправляющему землеустройством и земледелием. Однако уже 6 апреля 1913 г. в качестве дополнения на имя председателя Совета министров из Думы поступило уведомление, что «законодательное предположение 30 членов Государственной Думы о некоторых мероприятиях по землеустройству, ввиду поступившего со стороны пяти членов Государственной Думы заявления о снятии с него своих подписей… должно быть признано не требующим дальнейшего движения»[216]. Тем не менее анализ данного документа чрезвычайно важен, так как дает возможность судить об оценке частью депутатов правого крыла Думы общего направления реализации аграрной реформы. «Мы, нижеподписавшиеся, – значилось в преамбуле текста законопроекта, – отрицая всякое насилие, всякое принудительное отчуждение земли у крупных владельцев, монастырей, казны и церквей, будучи решительно против всяких экспроприаций и диких проектов уничтожения права собственности на землю, объявления всех частных земельных владений „народной собственностью“… считаем, в то же время, необходимым предложить… как можно и должно разрешить у нас земельный вопрос мирно и справедливо»[217].

Таким образом, авторы решительно отмежевались от аграрных проектов кадетов и революционных партий, предусматривавших как раз полное или частичное принудительное отчуждение земли. Хотя в тексте ничего не говорилось об аграрной реформе П.А. Столыпина, само по себе предложение «провести у нас в России… некоторую аграрную реформу, клонящуюся к улучшению хозяйства» говорило о многом. Это было сказано в условиях, когда в стране уже шестой год осуществлялась столь грандиозная попытка аграрных перемен. Суть предлагаемых преобразований сводится к трем пунктам: 1) обложить крупное землевладение несколько большими налогами и сборами, чем мелкое; 2) установить во всей России самый легкий, доступный, вполне достаточный и соответствующий жизни кредит для мелких покупателей помещичьей земли; 3) прекратить переход земли путем купли-продажи в руки инородцев[218].

Данный проект решительным образом противопоставлялся революционной идее о необходимости отчуждения частного землевладения. Альтернативой последней и служило предложение о снятии остроты аграрного вопроса путем перераспределения бремени поземельного налога. Это вполне отвечало интересам крестьян, ставших за последнее время собственниками своих наделов. Так, среди депутатов, подписавшихся под документом, 21 были крестьянами, из которых 14 являлись землевладельцами на праве личной собственности. Два других пункта напрямую касались проводимой правительством аграрной политики. Особенно существенным было в связи с этим требование учреждения правильно поставленного кредита «именно мелким покупателям земли». Но ведь известно, что эту цель преследовало одно из ключевых направлений реализации столыпинской аграрной программы, а точнее – содействие приобретению крестьянами помещичьих земель при поддержке Крестьянского поземельного банка. «Правда, – отмечалось далее, – у нас и в настоящее время заведены так называемые крестьянские земельные банки, но кредитоваться в них для крестьян очень трудно»[219]. Значительное внимание при этом обращалось на бюрократические проволочки при получении кредита и неверную оценку продажной цены земель, продаваемой крестьянам. Необходимым, по мнению авторов, являлось также и создание частных кредитных учреждений с предоставлением субсидий. Заслуживает особого внимания и третий пункт, требовавший остановить процесс перехода земель путем купли-продажи в руки инородцев. «Мы полагаем, – отмечалось в документе, – что и нынешнее владение инородцев во многих губерниях надо принудительно уменьшить. Дальнейшее приобретение ими земель, – особенно подчеркивалось в связи с этим, – должно безусловно воспретить».[220] Предлагалось даже определить своеобразный «потолок» для нерусского землевладения: в 500 дес. При этом следует отметить, что данная мера касалась бы только «пограничных губерний, где и без того громадные площади уже в руках не «наших». Среди авторов проекта было 12 человек (40 %) депутатов от губерний Западного края, где среди землевладельцев большой процент занимало польское дворянство.

4 июня 1914 г. за подписью 45 депутатов Государственной думы был внесен законопроект «О распространении действия Крестьянского поземельного банка на лиц всех сословий, проживающих в сельских местностях, прослуживших не менее пяти лет на государственной и общественной службе в качестве священно– и церковнослужителей». Среди подписавшихся под данным проектом 27 депутатов относились к фракции русских националистов и умеренно-правых, 9 – к фракции правых, 2 – к фракции Центра и 2 – «Союза 17 октября», что позволяет говорить о данном документе как о проекте, исходящем от умеренно-правого крыла Государственной думы. Необходимость кардинальной перестройки деятельности Крестьянского банка мотивировалась авторами следующими доводами: «Государственный крестьянский поземельный банк, учрежденный для содействия малоземельному сельскому населению, в настоящее время представляется далеко не удовлетворяющим нужды сельского населения». К настоящему моменту, по мнению авторов, «жизнь в сельских местностях изменилась во всех отношениях»[221]. Речь шла о том, что тягу к обладанию землей, кроме крестьян, имели и многие другие группы населения, в то время как деятельность поземельного банка ориентирована исключительно на крестьянство. Суть предлагаемых мер сводилась к следующему: «Не выжидая общей реформы дворянского и земельного банков и учреждения для всех сословий одного общего государственного земельного банка… в изменение и дополнение устава государственного поземельного банка распространить действие его на лиц, проживающих в сельских местностях, без различия сословий и состояний»[222]. Таким образом, проект выражал косвенное одобрение общего направления реформы системы земельного кредита – создания единой бессословной государственной финансовой структуры.

В декабре 1913 г. единая до того фракция октябристов раскололась на три части: земцев-октябристов (65 депутатов), собственно «Союз 17 октября» (22 депутата) и группу из 15 бывших членов фракции, объявивших себя беспартийными, а на деле блокировавшимися с правыми[223]. Претерпела существенные изменения и оценка октябристами общей ситуации в стране. Преобладающим было разочарование провалом тех реформ, которые намеревался осуществить П.А. Столыпин. Поэтому произошло изменение тактики значительной части депутатов октябристской фракции (земцев-октябристов), предполагавшей оказать давление на правительство с целью заполучить контроль со стороны земств над проведением важнейшей составляющей столыпинской аграрной реформы – землеустроительной политики. Таким образом, если в период работы III Думы главным яблоком раздора между правительственной аграрной программой и фракцией «Союза 17 октября» был вопрос о поземельной общине, то в IV Думе на первый план вышла проблема участия земства в реализации земельной реформы на местах. Одновременно наметилось сближение позиции части октябристских депутатов с радикальным крылом либерализма – кадетами и прогрессистами на почве законопроекта о распространении действия Крестьянского поземельного банка на казачье население. Указание на то, что решение крестьянского вопроса не исключает увеличения площади землевладения, явилось значительным новшеством в тактических установках фракции «Союза 17 октября»[224].

Характеризуя позицию фракции «Народной свободы» в отношении столыпинской аграрной реформы в ходе работы IV Государственной думы, следует сразу же отметить, что еще до ее созыва 13 ноября 1911 г. на пленарном заседании ЦК П.Н. Милюков, призывая занять критическую позицию в отношении аграрной политики правительства, настаивал на необходимости приступить к выработке мер «для парализования вреда от нынешней землеустроительной политики». Неудивительно, что данная фракция была единственной, внесшей в ходе заседаний парламента четвертого созыва конкретную поправку в один из главных столыпинских аграрных законов – Закон 29 мая 1911 г., касавшийся землеустроительной политики. Речь шла о 56-й ст. данного закона, гласившей, что «при разделе между крестьянами и частными владельцами общих выгонов доля каждой стороны определяется… на основании выкупных документов, а при отсутствии в них соответствующих указаний общий выгон разделяется поровну»[225]. Однако подобное положение не устраивало часть депутатов кадетской фракции. Поэтому 22 января 1914 г. на имя председателя Государственной думы поступила докладная записка с прилагавшимся к ней текстом «Законодательного предположения об изменении и дополнении ст. 56 гл. 7 Закона 29 мая 1911 г.». Как утверждалось в документе, на практике «прямолинейное толкование данной статьи клонится к явной невыгоде для крестьян». Обращалось внимание прежде всего на расплывчатость формулировки указанной статьи Закона 29 мая 1911 г. Часто на практике под эту статью подводились и те случаи, когда общие пастбища находились в пользовании владельца не отдельного имения или селения крестьян, а в пользовании одного селения, в котором находился очень незначительный клочок частновладельческой земли. Исходя из этого, авторы документа предложили внесение следующего дополнения к статье: «В тех случаях, когда участки частных владельцев расположены в одном и том же селении и не превышают всей площади владеемой крестьянами земли, общий выгон делится между владельцами пропорционально количеству владеемой земли»[226].

В целом, несмотря на свой партийный состав, IV Дума оказалась несколько «левее» предыдущей. На эту позицию повлияло несколько факторов: во-первых, значительная часть дворянства еще в 1905 г. бросила царя на произвол судьбы, не проявив никакого желания защищать установившиеся порядки; во-вторых, все больше претензий к власти начали высказывать предприниматели, которых не устраивали административный контроль за их коммерческой деятельностью и их отстраненность от рычагов государственного управления. Наиболее амбициозной была группа промышленников из Москвы (кружок П.П. Рябушинского), который добился скандальной славы в 1912 г., когда на банкете в честь приехавшего в Москву главы Кабинета министров В.Н. Коковцова выступил с резкой речью, которую завершил тостом: «Пью не за правительство, а за русский народ, многострадальный, терпеливый и ожидающий своего истинного освобождения». П.П. Рябушинскому также принадлежит призыв к купечеству стать «первенствующим сословием» вместо «выродившихся дворянишек». В-третьих, произошли определенные изменения в структуре правительственной власти: фактически больше не существовало объединенного Совета министров, премьер-министр В.Н. Коковцов не контролировал положение дел в своем Кабинете, в связи с этим ни о каких реформах речи идти не могло. В.Н. Коковцов постоянно враждовал с отдельными министерствами, в том числе и главноуправляющим земледелием и землеустройством А.В. Кривошеиным, по поводу усиления помощи аграрному сектору, что грозило, по мнению В.Н. Коковцова, поколебать устойчивость русской валюты. В начале 1914 г. В.Н. Коковцов был заменен на И.Л. Горемыкина, а на пост министра финансов был назначен единомышленник А.В. Кривошеина – П.Л. Барк. К тому же в 1913 г. царь подписал указ, по которому Дума досрочно распускалась и выбиралась новая, но без всяких законодательных прав. Однако дату на указе Николай II не проставил, разрешив министру внутренних дел опубликовать указ, когда он сочтет это нужным. Но тот так и не решился воспользоваться этой возможностью.

После начала Первой мировой войны почти все партии, включая и либеральные, выступили с патриотических позиций. Тем не менее по мере того как война затягивалась, начала усиливаться критика правительства. Это привело к тому, что с 3 сентября 1915 г. по 9 февраля 1916 г. Дума на полгода была распущена на каникулы. Во время Февральской революции 26 февраля 1917 г. она была распущена, но не подчинилась указу и сформировала Временный комитет Государственной думы, который образовал совместно с Петроградским советом Временное правительство. После этого Дума фактически не собиралась (12 мая – 19 июля 1917 г. состоялось еще 8 частных совещаний Думы, уже не имевших ни юридического, ни политического значения). Дума была официально распущена указом Временного правительства 6 октября 1917 г. в связи с назначением выборов во Всероссийское учредительное собрание. Формально она прекратила существование 25 октября 1917 г.

3. П.А. Столыпин и Государственный совет

[188] Соловьев К.А. Представительные учреждения и правительство П.А. Столыпина в 1906–1911 гг. // Невыученные уроки П.А. Столыпина. Кедайняй. 2010. С. 63; П.А. Столыпин глазами современников. М., 2008. С. 84–85.

[189] П.А. Столыпин глазами современников… С. 86–87.

[190] Глинка Я.В. Одиннадцать лет в Государственной Думе. М., 2001. С. 84.

[191] Глинка Я.В. Одиннадцать лет в Государственной Думе. М., 2001. С. 71.

[192] Тaм же. С. 62.

[193] Там же. С. 89.

[194] Глинка Я.В. Одиннадцать лет в Государственной Думе. М., 2001. С. 71, 80, 105–106.

[195] Донесения Л.К. Куманина из Министерского павильона Государственной Думы, декабрь 1911 г. – февраль 1917 г. // Вопросы истории. 1999. № 1. С. 6–7.

[196] П.А. Столыпин глазами современников… С. 86.

[197] Соловьев К.А. Представительные учреждения и правительство П.А. Столыпина в 1906–1911 гг. С. 68.

[198] Оболенский В.А. Моя жизнь, мои современники. Париж, 1988. С. 346.

[199] П.А. Столыпин глазами современников… С. 155–156.

[200] Гронский П. Совет старейшин // Право. 1910. № 5. С. 200.

[201] Соловьев К.А. Представительные учреждения и правительство П.А. Столыпина в 1906–1911 гг. … С. 70.

[202] П.А. Столыпин. Биохроника. М., 2006. С. 225, 231, 234, 238, 240, 242, 272, 273, 276, 307, 339, 342.

[203] Тимашев С.И. Кабинет Столыпина: из «Записок» Министра торговли и промышленности // Русское прошлое: историко-документальный альманах. СПб., 1996. Кн. 6. С. 118.

[204] П.А. Столыпин: переписка. М., 2004. С. 621–622.

[205] Соловьев К.А. Представительные учреждения и правительство П.А. Столыпина в 1906–1911 гг. … С. 72.

[206] Каменский П.В. Вероисповедные и церковные вопросы в Государственной Думе третьего созыва и отношение к ним «Союза 17 октября». М., 1909. С. 14–17.

[207] Гучков А. Московская сага: летопись четырех поколений знаменитой купеческой семьи Гучковых. М., 2005. С. 415.

[208] Гессен И.В. В двух веках: жизненный отчет // Архив русской революции. Т. 21–22. М., 1993. С. 223.

[209] Соловьев К.А. Представительные учреждения и правительство П.А. Столыпина в 1906–1911 гг. С. 74.

[210] Аврех А.Я. Распад третьеиюньской системы. М.: Наука, 1985. С. 170.

[211] Симонов М.И. Первые дни Государственной Думы четвертого созыва: выборы президиума 15 ноября – 1 декабря 1912 г. СПб., 1913. С. 6–10.

[212] Бадаев А.Е. Большевики в Государственной Думе: большевистская фракция в IV Государственной Думе и революционное движение в Петербурге. М., 1954. С. 5–46.

[213] Булгаков С.Н. Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 194–201; Выборы в I–IV Государственные Думы Российской империи (Воспоминания современников. Материалы и документы)… С. 720.

[214] Первый год жизни IV Государственной Думы. СПб.: Тип. З. Соколинского, 1913. С. 19–20.

[215] Милюков П.Н. Воспоминания… Т. 2. С. 133.

[216] РГИА. Ф. 1278. Оп. 5. Д. 639. Л. 10.

[217] Там же. Л. 4.

[218] Кривов С.В. К вопросу о правой альтернативе столыпинской аграрной реформе // VII чтения памяти профессора Н.П. Соколова. Нижний Новгород, 2000. С. 112.

[219] РГИА. Ф. 1278. Оп. 5. Д. 639. Л. 4–5.

[220] РГИА. Ф. 1278. Оп. 5. Д. 639. Л. 5.

[221] Там же. Л. 2.

[222] Там же. Л. 3.

[223] Дякин В.С. Буржуазия, дворянство и царизм в 1911–1914 гг. М., 1988. С. 65.

[224] Кривов С.В. К вопросу о правой альтернативе столыпинской аграрной реформе… С. 112.

[225] РГИА. Ф.1278. Оп.5. Д. 752. Л. 1.

[226] Там же. Л. 2.