Олежка женился: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он слышал, как расстреливает бильярд Олежка, торопясь закончить партию. Не успели они разлить коньяк по рюмкам, как в столовую ворвался Олежка, а немного погодя явился и Вадя.

Они выпили, Вадя тут же заклевал носом. Олежка взял его за плечи и повел в спальню. В дверях Вадя повернул к Болотову неожиданно трезвое лицо, — оно будто собралось на миг в фокусе, чтобы сразу вновь расплыться, — и сказал:

— Мы физики, а не лирики, прошу учесть!..

— Вадька слабец! — сказал, вернувшись, Олежка.

— Ну знаешь, против тебя все слабцы, — заметила Надя.

— Только не ты, девочка! — засмеялся Олежка. Выпили еще, а потом погас свет, время перевалило за полночь — срок работы движка, но в комнате было светло от месяца, и они не стали зажигать керосиновую лампу. Память Болотова прояснела, он так и сыпал степными историями, а потом, уронив вилку, нагнулся за ней под стол и увидел на шелковом Наденькином колене Олежкину руку. И эта рука, бледная, нетерпеливая, подсказала Болотову, как хочется им остаться вдвоем, как надоел он этим молодым, любящим, жадным друг к другу людям. И до чего же деликатны они были, если он не догадывался об их томлении!

— Ну, я пошел, — сказал он благодарно и грустно и поднялся из-за стола.

— Может, разгонную? — мужественно предложил Олежка.

— Нет, спасибо! — Болотов стыдился своей болтливости, настырности и хотел скорее уйти. — Спокойной вам ночи!..

Он плотно притворил за собой все двери и сбежал по ступенькам крыльца. Ночь приняла его в свой свет, печаль и пустынность, и он медленно побрел к озеру. На блистающее зеркало, словно чернью по серебру, были нанесены острова, косицы, обводье тростниковой заросли. Оттого что люди рядом были так откровенно, так почти грубо счастливы, он ощутил свою ненужность, заброшенность, свое вечное одиночество.

Ну что за жизнь он ведет! Жена Катерина Васильевна приезжает только на летние Зорькины каникулы. Они пробовали жить вместе, но из этого не вышло толка: ближайшая школа-десятилетка стоит в пятнадцати километрах, и Катерина места себе не находила, когда Борька отправлялся туда на лыжах. Ей казалось, что его разорвут волки, закатает лось, заметет метелью, зарежут расконвоированные заключенные, строящие бетонку, или «придавит упавшим с неба спутником», — добавлял Болотов, когда она слишком уж тревожилась. Борьке нравилась такая «опасная» жизнь, и Болотов долго не считался с пустыми страхами Катерины, пока не догадался о настоящей причине мучительной ее тревоги. Она уже проводила за порог старших: сына и дочь. Сын плавал под командой сводного брата на одном из сейнеров китобойной флотилии, замужняя дочь работала в археологической партии под Байрам-Али. Ежедневные маленькие проводы Борьки напоминали Катерине о неизбежной большой разлуке, когда он по примеру старших покинет дом, и это убивало ее сердце. Болотов отпустил их в Астрахань, где у него была квартира.

А почему бы ему не вернуться в Астрахань? Работу он там найдет получше и повыгоднее здешней. Что его тут держит? Гоголятники?.. Подумаешь, великая проблема: будут или не будут гнездиться гоголи в здешних местах. Стоят ли они того, чтобы жить без Катерины и Борьки? Да и чего мучался он тут столько времени? Ну, стало больше зверья и птиц, возродилась охота на тетеревов и глухарей, почти уничтоженных прежде браконьерами. Подумаешь, достижения! Разве не мог то же сделать кто другой? Конечно, мог! Этот другой мог и в гражданскую повоевать вместо него, и оспой переболеть, и за басмачами вместо него погоняться. Этот другой мог и на тигров поохотиться в Уссурийской тайге, и получить скуловорот от медведя; другой мог изнурять себя на сайгачьей охоте, и в ополчение пойти в Отечественную войну, и лишиться зубов, и одного легкого — все мог этот другой…

Правда, тогда этот другой узнал бы короткую любовь Насти-санитарки, и остался бы у него на руках чудный малый, что вырос и стал капитаном сейнера, а с этим трудно смириться. А что уж совсем невыносимо: этому другому досталась бы тихая, хозяйственная, домашняя Катерина! Ведь это она выбрала немолодого, рябого, меченого человека на тревожную, непростую, небогатую жизнь и не оставила в беде, когда, израненный, криворотый и беззубый, притащился он из госпиталя. Значит, таким, и только таким, был он ей нужен. Нет, ничего не отдаст он тому другому, даже гоголятники. На-кось, выкуси!..

Болотову захотелось увидеть Олежку и его жену и сказать им, что он тоже счастливый человек, и вовсе не одинокий, не заброшенный, и что он любит свою жизнь и не станет ни чуточки завидовать, если они проживут лучше, богаче, славнее его…

Может, они еще не уснули? Болотов повернул назад, неслышным шагом следопыта проник в дом и мимо уютно потрескивающей печки, мимо стола, таинственно посверкивающего пустыми бутылками и посудой, проскользнул к дверям спальни. Оттуда неслось тихое дыхание, — похоже, они спали.

— Олежка! — позвал он шепотом.

Дверь спальни с тонким, печальным звуком отворилась, но за ней никого не было. Он забыл прикрыть в сенях, это сработал сквозняк. На постели прямо перед ним, сильно и прекрасно освещенные месяцем, покоились на белой подушке две головы. Наденька лежала на спине, закинув обнаженную руку за голову, словно и во сне охраняя драгоценное ее мерцание. Спящее ее лицо казалось важным, и вместе оно было проще, милее, доверчивее, чем днем. Олежка прикорнул у ее плеча, по-детски открыв рот. Что-то такое прекрасное, вечное было в этом молодом сне двоих, и Болотов чуть помедлил, прежде чем прикрыл дверь.

Он вынес в светозарную ночь это видение, и вдруг ему горячо и страшно подумалось, что в гостиной главного корпуса теперь уже наверняка одна спит Анфиска. Он схватил себя за жесткие седые кудри и с силой рванул. Удивляясь своей растревоженности и немного гордясь ею, он решил, что завтра же напишет Катерине: пусть устраивается как хочет, пусть хоть в приют отдаст семнадцатилетнего несмышленыша Борьку, но приезжает дней на десять к нему, иначе — развод!..

Была еще ночь; когда, прихватив электрический фонарик, Болотов отправился будить охотников. Месяц закатился, и на земле стало опять темно, но провалы пустоты между поблекшими звездами уж не казались такими бездонными и щемящими, близился рассвет. Еще немного, и заря помажет желтым на востоке, и там зачернеет лесной окоем простора, и медленно, торжественно начнется таинство восхода.

Нарочно громко топая, чтобы предупредить о своем появлении, Болотов поднялся на крыльцо, прошел к спальне, постучал и, не получив ответа, распахнул дверь.

— Подъем!.. Подъем!..

Луч фонарика скользнул по серому шерстяному одеялу, упершись в подушку ярким ровным кругом и, будто в медальоне, обрисовались две головы. Наденька лежала в той же позе: обнаженная рука закинута за голову, неутомимо поддерживая сияющий ореол; к плечу ее, с которого соскользнула бретелька тонкой рубашки, приткнулся лбом Вадя Зеленцов.

«А где же его очки?» — мелькнула дурацкая мысль. Но и очки были тут, они поблескивали дужками на придвинутой к изголовью табуретке. Болотов почувствовал, как натек дикой тяжестью правый кулак. Он уже шагнул вперед, чтобы высвободить эту болезненную тяжесть в хрупкий Вадин висок, когда из боковушки улыбающийся и встрепанный со сна вышел Олежка в пижамных брюках и майке-безрукавке.

— А мы только разоспались, — проговорил он. — Эй, сони, подъем!.

Он поглядел на Болотова и засмеялся:

— Что вы хотите, старик, еще Оскар Уайльд писал: брак — это тройственный союз.

Он еще поглядел на Болотова и добавил чуть серьезнее:

— Не надо делать таких страшных глаз! Неужели вы думаете, что я допустил бы?.. Мы с Вадькой в равных правах, это просто наша сотрудница.

Просто сотрудница…

Наденька вздрогнула, осторожно вынула из-за головы руку, зажмурила закрытые глаза, потом распахнула, часто заморгала от бьющего в лицо света — Болотов так и не убрал фонарик — и вдруг чихнула, будто от солнечного луча. Вадик замычал, завозил головой, привскочил с ошалелым видом и потянулся через Наденьку за очками.