Олежка женился: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Надо девушке налить.

— Анфиса не пьет… — неуверенно проговорил Болотов и добросовестно добавил: — На работе… Впрочем, ради такого случая… Анфиска!..

Анфиса вошла, вытирая руки о фартук.

— Вот, Анфиса, товарищи приглашают тебя выпить за их здоровье, они недавно поженились, создали семью… — Он почувствовал в своем тоне какую-то назидательность, будто пример этих молодых людей особенно резко подчеркивал беспорядок в Анфискиной жизни. — Ну ладно!.. Будь здоров, Олежка, ваше здоровье, Наденька! Живите долго и счастливо!.

— Чау! — сказал Вадя.

Олежка выпил, зажмурился и стал тыкать вилкой в ускользающий рыжик. Вадя выпил медленно и положил в рот кружочек лимона. Наденька опрокинула стопку духом и тяжеловато уставилась на блюдо с семгой, потом взяла двумя руками банку с солеными огурцами и отпила рассолу. Анфиса аккуратно выцедила свою рюмку, закашлялась, заулыбалась: «Ох, сладкая какая водка!», передернула плечами и, поблагодарив, оставила гостей.

— Куда же вы? — крикнул ей вдогонку Олежка.

— Ей завтра на работу рано вставать, — строго сказал Болотов.

— Уймись! — проговорила Наденька.

От всего, что было дальше, у Болотова осталось смутное чувство неполной радости. Быть может, это происходило от несовпадения его растроганности с их прохладцей. Конечно, они уже привыкли к тому, что для него было свежим чудом. Он чувствовал себя гостем на черствых именинах: хозяева отгуляли, отпировали накануне, и сейчас им докучно притворяться заинтересованными и любезными.

А все-таки быстро они привыкли друг к дружке! Пили молодые люди исправно, никто не передергивал. Олежка не умел пить: после каждой рюмки он мучительно морщился, жадно лил в себя воду и как-то неопрятно закусывал. Его друг пил с форсом: неторопливо, держа рюмку двумя пальцами и насмешливо поблескивая очками; он мало ел, только посасывал лимон. Но вскоре Болотов с удовольствием заметил, что пьянеет он быстрее и хуже Олежки. Болотов видел в этом органическую здоровость шароновской натуры, противящейся отраве, но и мощно ее перебарывающей. Вадя на вид оставался все таким же строгим и подтянутым: тонкая шея сдавлена крахмальным воротничком, безукоризненный галстук, ровная линия пробора, но рот его одеревенел, и он стал повторяться. Сказав раз по поводу какой-то своей неловкости: «Это кардинального значения не имеет», что вызвало громкий смех Олежки, он стал затем кстати и некстати вставлять ту же присказку.

Лучше всех пила Наденька, даже слишком хорошо для молодой женщины: одним глотком до дна и почти без закуски. И все в ней оставалось неизменным: мерцание пышно склеенных волос, тяжесть глаз, мертвенная алость губ, замкнутость и молчаливость.

— Сильная вы, — сказал Болотов после очередного механического жеста, каким Наденька поднесла к губам рюмку, закинула голову и перелила в себя золотистую жидкость.

— Мировая чувиха! — подхватил Вадя.

— Что вы сказали? — переспросил Болотов.

— Он имел в виду, — с обычным своим беззаботным смехом вмешался Олежка, — что Наденька одна из наших лучших лаборанток.

Болотов любил людей, умеющих работать, и проникся доверием к Наденьке. Подвинув к ней табурет, он стал рассказывать, как познакомился с Олежкой, когда отец впервые привез его на охоту. Иван Шаронов уже тогда болел ногами, ему помогал самый дюжий из местных егерей. Но при Олежке он отказался от чьей-либо помощи, сам проделал всю егерскую работу. Не хотелось ему, чтобы сын белоручкой рос. И правильно, отец так приучил Олежку, что теперь он никакому егерю не уступит. Сам и чучела раскидает, и подсадную обрядит как надо. А стреляет Олежка лучше, чем иной завзятый стендовик, и по сидячей, и влет. Не только в штык, или вдогон, а по мимо летящей, представляете, берет на два силуэта опережение, как по линейке!..

— Видишь, Наденька, ты не совершила мезальянса! — вскричал Олежка.

— Ну, это не имеет кар-р-динального значения, — изрек Вадя.

— Ты бы сменил пластинку, — впервые отнеслась к нему Надя.

— Слушаюсь, кор-р-ролева! — поклонился Вадя.

— Мы с Иваном Сергеичем, — продолжал Болотов, не понявший Олежкиного замечания, — в гражданскую войну в одной дивизии служили, моя первая жена ему перевязку делала…

Он вспомнил худые нежные скулы Насти-санитарки и притуманился. Она была его первой любовью, женой, хотя они и не успели записаться, матерью его старшого. Война, тиф, недоедание так обобрали физически и без того хрупкую Настю, что она смогла создать новую жизнь, лишь отдав свою.

— А когда мы с Иваном Сергеичем здесь встретились. — продолжал Болотов после короткого молчания, — то и не знали сперва, что без малого однополчане. Разговорились как-то о делах давно минувших дней, он Иловайскую вспоминает, и мне Иловайская помнится, он Перекоп вспоминает, и мне.

— Ох, старик, может, хватит мемуаров? — с легкой досадой перебил Олежка.

Болотов решил, что Олежке тяжелы эти частые напоминания о больном отце, и дал себе слово не говорить о Шаронове. Но запрет, наложенный им на себя, обернулся долгим и нудным поучением: он невесть с чего стал назидать молодых в части потомства.

— Когда задумаете наследника построить, то с этим… — он щелкнул по бутылке, — ни-ни!.. Строжайшим образом… Я старый человек, меня стесняться нечего, лишнего не скажу, а за неделю надо с выпивкой кончать… Дело это такое, что на живом существе скажется. Тут шутить нельзя…

— Хорошо, что предупредили! — захохотал Олежка. — Когда мы решим продолжить род Шароновых, примем антабус.

— Хватит трепаться, — сухо сказала Надя.

— Зря смеетесь, — обиделся Болотов. — Вам каждый врач то же скажет…