Неожиданно, разбойник вскинул голову и засопел. А потом вдруг спросил:
— Отчего я тугоухий?
Забавно, но голос у него был как у обиженного ребенка, которого дразнят сверстники. Не скажешь, что этот эльф только что резал своих товарищей. И еще — вопрос прозвучал на всеобщем языке, потому что бандита понял не только Данут, но и гворны.
— Тебе какая разница? — угрюмо пробурчал Данут. — Сказано — проваливай, так и вали себе. И радуйся, что жив остался.
— А я умереть не боюсь, — подбочинился эльф.
Данут обрадовался — если тугоухий, виноват, тупоухий, сказал «эй», скажет и «бэта», но вида не показал. Что ж, эльфы, хотя и вечнозеленые, но… тьфу ты, вечноживущие. В общем, они хоть и вечноживущие, мудрые и все такое прочее, но тоже разные и вполне себе «ведутся» на «слабо».
— А мне все равно, боишься ты, или нет. Сказано — проваливай. Тошнит меня уже от вашего брата.
Пленник был совсем дурной. Повернувшись, он сделал, было, несколько шагов к воротам, но остановившись, вернулся к Дануту.
— Нет, почему тугоухий? Вы могли бы выбрать оскорбление и получше. И какое право вы имеете обращаться ко мне на «ты»?
— Считай, что по праву победителя. Цивилизованные люди могут обращаться на «ты» к дикарям, вроде тебя. Но, если честно, мне не хочется разговаривать с рабом какого-то пустынного глаза, — устало сказал воспитанник орков. — Как там его? Глаз Акирэ, кажется?
— Я не раб Акирэ, — возмутился эльф. — Акирэ — могущественный миталарбетарен, но не более. Он помогает нам отыскивать караваны, а мы отдаем ему за это треть добычи.
— Вот, целую треть добычи отдаете, а говоришь, что не раб, — усмехнулся Данут как можно противнее. — К тому же, тугоухий, это только твои слова. Может, Акирэ вас на привязи держит, а потом с поводка спускает, словно псов?
— Я… — открыл рот эльф, но его перебили.
— Рот закрой, — жестко сказал Данут. — Мне все едино, раб ты, или слуга. С какой-такой стати я буду с каждым тугоухим разговаривать?
Кивнув гворнам, с интересом наблюдавшим за развитием действия, приказал:
— Если он на волю не хочет, хрен-то с ним, пусть у нас посидит. Авось, прокормим лишний рот. Посадите этого разбойника куда-нибудь, где замок покрепче. Ночь посидит, а завтра решим, что с ним делать. Можно повесить, а можно только пинка дать, для скорости, чтобы быстрее уметывался.
Эльф порывался еще что-то сказать, но был перехвачен гномами, которые с удовольствием скрутили ему руки за спиной, а потом куда-то повели. Наверное, в ту самую смотровую яму. Дануту помнилось, что так называлась узкая щель в земле, куда забирались гворны — механики, чтобы осматривать днища самобеглых колясок.
Эх, взять бы этого красавца, снять с него штаны, да посадить голой задницей на муравейник. Жаль только… Нет, не оркских законов, запрещающих пытки по отношению к пленным (кто бы сейчас проверил, а сам бы Данут не сознался…), а то, что в этих краях не водятся муравьи. Хотя, может и водятся. Муравьи, они, как и козы, вездесущи, только где-то размером поменьше, где-то побольше. Или раздеть донага, да привязать к какой-нибудь березке, что растет неподалеку от болота. Но, опять беда — болота здесь не было, так что и комаров нет.
— Думаете, господин Таггерт, эльф заговорит, если его слегка придержать? — поинтересовался Бальтонус.
Догадливый! Ну, не зря же ученый. У гворнов, кого попало, начальником лаборатории химического анализа не назначат. Чем, кстати, эта лаборатория занимается? Наверное, определяет содержание чистого металла и примесей в руде? Так что, если умеет определять чайную ложку примесей в бочке руды, то определить интерес Данута к разбойнику — пара пустяков.
— Посмотрим, — пожал Данут плечами. — Умирать он точно не хочет. Как я понял, этот парень был последним из выживших?
— Ну да, — кивнул Бальтонус. — Ребята сказали, что он собственным ножичком двоих сотоварищей прирезал, а сам не желал подставляться. Ну, само — собой, заколоться тоже не захотел.
— Вот и посмотрим, насколько он жить любит. А малость «помариновать» — оно и не хуже. Он уже кое-что интересное нам сказал, про Глаз Акирэ. Ну, та хрень, что по небу летала. Мол, это глаз… как там его? Миталарбетарена, кажется. Еще бы узнать, что это за фрукт такой.
— Если правильно, то mirakelarbetaren, — усмехнулся старый гворн. — Этим словом, в старину, у эльфов самых могущественных шаманов называли. Тех, что могли не только свою душу в странствия посылать, а часть своего тела — руку, скажем, чтобы врагам что-нибудь плохое делать. А здесь, значит, глаз посылает.
— Стало быть, Акирэ — это шаман, — хмыкнул Данут. — А я думал, что какой-нибудь маг могущественный.
— А велика разница? — резонно ответил начальник лаборатории. — Маг, шаман, чародей, чароплет. Словом волшебник. Слова-то разные, а суть одна — мерзость сплошная. Путевого делать ничего не умеют, а пакостить норовят.
— Да, господин Бальтонус, знавал я одну семью, которая от мага пострадала.
Дануту невольно вспомнились Гунтарь, его жена Тачана, и разумеется, славная девчушка по имени Мара, оставшаяся маленькой девочкой на долгие-долгие годы. А ведь из нее могла вырасти красивая женщина! И тот маг, сотворивший такое, просто развлекался. Скотина!
— Я, господин Таггерт, вам с десяток семей назову, что от магов пострадали. Добро бы гворны что-то плохое им сделали, так нет же. Один такой чародей развлекался тем, что живых людей в каменные глыбы заколдовывал, другой пытался из животных людей лепить.
Тут Дануту вспомнился маг со странной кличкой Перевертыш.