Мы работаем в поле с раннего утра, грузим повозку и едем в деревню.
Я впереди на Соларе.
Она родилась весной, когда мне исполнилось одиннадцать. С длинноватыми ногами, слишком большими ушами и неимоверным упрямством. Я вырастила её с жеребёнка, приучила разворачиваться по малейшему сигналу, приходить на мой свист. И сегодня она чувствует моё волнение. Её уши настороженно подаются вперёд, копыта легко стучат по утрамбованной дороге — ей тоже не терпится добраться туда.
Позади меня родители едут в повозке, задняя часть которой уложена мешками с зерном, корнеплодами и банками сушёных трав для обмена.
Я спрятала пару книг под сложенным одеялом — истории, которые уже прочитала и отложила для Лиры. Она пожирает всё, где есть магия и сражения на мечах, даже если постоянно жалуется, что героини влюбляются слишком быстро.
Холмы поднимаются и опускаются, словно медленные вдохи. Эта земля удерживает меня в равновесии.
Поездка занимает всего час, но я всегда ощущаю перемену, когда мы приближаемся.
Поля сменяются мощёными улочками. Дикие цветы у канав уступают место подстриженным живым изгородям и каменным меткам. Заборы становятся выше. Деревья более декоративными. Из труб тянется дым, неся запах хлеба и жареного мяса.
И вот я слышу колёса повозок по камню, ритмичный стук, отдающийся эхом между домами. Гул голосов, смех, звон колокольчиков.
Мы уже близко.
Дом Лиры стоит сразу у главной площади — двухэтажный, с цветочными ящиками на каждом окне и дверью, которая никогда не бывает закрыта, когда она дома.
Я выпрямляюсь в седле, улыбка непроизвольно трогает губы.
Сегодня вечером мы поужинаем с её семьёй и останемся на ночь. Утром мать сможет пойти на рынок, а мы с Лирой ускользнём погулять по площади и послушать свежие городские сплетни.
Когда дорога сворачивает к лавкам, что-то тянет меня. Свет. Женщины. Девушка, похожая на меня. Сон поднимается, как давление под рёбрами. Гул, от которого не избавиться.
Я моргаю и видение исчезает.
Солара фыркает и встряхивает головой. Впереди вырастает деревня.
Площадь уже гудит от вечерних разговоров. Мы ведём повозку мимо фонтана к конюшням, спрятанным сразу за пекарней. Это просторный двор, укрытый длинным деревянным навесом, где воздух пропитан запахом сена, кожи и лошадей. Под балками привязаны десятки скакунов, лениво машущих хвостами, некоторые дремлют в золотистом свете.
Конюх подбегает, пока я спрыгиваю с лошади. Он младше меня, с веснушками на носу и соломинкой, торчащей из рукава рубахи.
— Кобылу почистить? — спрашивает он, уже протягивая руку к поводу Солары.
— Она кусается, — предупреждаю я, похлопав её по шее. — Если решит, что ты командуешь.
— Хорошо, я сначала прошу разрешения, — он улыбается, ничуть не смутившись.
Мои родители загоняют повозку в затенённый дворик, отцепляя лошадь, пока другой помощник приносит свежую воду. Конюхи действуют быстро и уверенно, и через мгновение наша повозка уже стоит на месте, а о лошадях позаботились.
Я задерживаюсь всего на один вздох, проводя пальцами по морде Солары, прежде чем повернуться к площади.
Небо начинает темнеть, прорезанное мягкой лавандой наступающих сумерек. Дом Лиры всего в нескольких улицах отсюда.
И всё же… притяжение остаётся в груди — тихое и настойчивое. Будто что-то ждёт.
Я отбрасываю это. Всего лишь сон. Но, боги, он липнет, как туман, отказываясь рассеяться даже при дневном свете.
Мы собираем вещи из повозки, мешки, узлы, свёртки и идём в сторону дома Дурнхартов. Площадь гудит вокруг нас: зажигаются фонари, торговцы выкрикивают последние предложения дня. Позади растворяется стук копыт Солары, его поглощает тишина конюшен и запах хлеба, доносящийся из печи пекарни.
Повышенные голоса привлекают моё внимание, когда мы проходим через рынок. Я замедляю шаг, прислушиваясь к перепалке.
Резкий голос прорезает шум: