Единоличница: читать начало книги онлайн

Паёк, иждивенческий и офицерский, включал в себя весь основной рацион, вплоть до конфет – карамелек “Снежок” и “Гусиные лапки”; твёрдых, как плитка в подъезде, ирисок “Кис-кис”; “барбарисок”, батончиков и мармелада “Балтика”. Свежие овощи были с гнильцой, квашеные пахли бочкой. Под видом селёдки в мутном рассоле плавала скумбрия с сине-серебряной спинкой, исписанной от хвоста к голове угловато-волнистой вязью. Были ещё консервы, на выбор. Аня любила бычки в томате, особенно с серым солдатским хлебом, и сухофрукты. Больше всего – закопчённые груши.

Жилистую говядину привозили с большими костями. Свинина была своя. Чёрствый хлеб для свиней складывали в чистые баки, отдельно от мусора. В обязанности школьников входил ежегодный сентябрьский сбор желудей. Собирать уходили в глубь леса. Дело было азартное, шло состязание по командам. Леса в Саксонии, в окрестностях города Рагуна, где Анин отец прослужил последние два с половиной года, преобладали широколиственные, с орешником, старыми вязами и дубами, поэтому дикие кабаны, у которых они забирали часть корма, были вполне реальной угрозой, которая, впрочем, только подстёгивала их партизанский задор. Между лесными деревьями часто встречались плодовые – сливы, черешни, груши – остатки садов на месте сметённых войной деревень. На полянах случалось наткнуться на куст со спелой смородиной или высокие, с Аню ростом, махровые маки, пурпурные и голубые, с глубокими чёрными донцами. Изредка набредали на старые блиндажи.

Ближе к концу весны, едва отцветали яблони, начинался лёт майских жуков. Перед закатом, когда удлинялись тени и силуэт мухомора в центре песочницы стрелкой тянулся в сторону общежития, гул нарастал раздробленным эхом пролетающего “кукурузника”, сопровождая огненный диск в его ритуальном отходе ко сну. С наступлением темноты гул постепенно сходил на нет. В один год хрущей народилось так много, что даже казалось – темнеет не в срок. С частым настойчивым стуком они врезались в оконные стёкла и попадали в глаза, влетали в квартиры и рты, путались в волосах.

Как-то вечером после службы майор Лебедев… кажется, это был он[18] – высокий и ладный красавец с каракулевой сединой, единственный в части носивший погоны с голубыми просветами, – выстроил всех на детской площадке и отдал приказ собирать майских жуков в мешок от картошки. Зачем, никто не спросил. Это было как жёлуди, только ещё интересней – не на корточках шарить в траве, а ловить на лету. Общими усилиями дотемна успели насобирать почти две трети мешка. Завязав его наглухо, Лебедев бросил мешок на лист толя, которым стелили крыши, плеснул из канистры соляркой – и поджёг. От неожиданности у Ани перехватило дыхание, но Лебедев объяснил спокойно, потормошив рогатиной горящую мешковину с ещё шевелившимися насекомыми, что это вредители и что они губят посевы.

Огня она не боялась, любила большие костры и всегда помогала тушить сухую траву, которую в апреле кто-то обязательно поджигал, чтобы пламя не перекинулось на общежитие, выстроенное недавно на пустыре. Раз полыхнуло так сильно, что пришлось бежать в часть за пожарной машиной. Солдаты-пожарники её знали: когда мама забыла ключ и захлопнула дверь снаружи, они приехали к ним с длинной лестницей, и Аня, на зависть мальчишкам, залезла в окно на втором этаже, а один пожарный, поднимаясь следом, её страховал. Но в этот раз было ужасно не по себе от жуткого смрада и вида продолговатых, срощенных пламенем угольков.

Следующим утром пришли два солдата и молча убрали горелых жуков. На этом борьба с вредительством прекратилась.

Сожжённые жуки никак не выходили у неё из головы. Кое-что о вредителях Ане было известно. К примеру, что саранча сбивается в стаи, способные уничтожить весь урожай на корню, после того как неожиданно переходит в последнюю стадию метаморфоза, меняя защитный окрас на агрессивно пёстрый. Бывает это нечасто. Обычно представители этого вида прямокрылых останавливаются на предпоследней стадии перед акме и мирно живут поодиночке в траве, прикидываясь кузнечиками (их вечно путают). Правда, жуки окрас не меняли, но по всему было видно, что с ними что-то стряслось.

О том, что идея вдруг сбиться в стаю может посетить кого угодно, Аня уже знала по собственному опыту, приобретённому в Альтенбурге. Это случилось поздней весной, вскоре по приезде из Потсдама, где вновь прибывающие офицеры с семьями жили по несколько месяцев, ожидая распределения по частям в забитых под завязку общежитиях.

После совсем не привычной стеснённости и дополнительных неудобств, проистекавших из перемены жизненных обстоятельств, у Ани, которой вот-вот должно было стукнуть пять, наконец-то появилась своя комната, скупо, хотя не без толка обставленная казённой мебелью, с кафельной печкой при входе, шершавой рыжей софой и парой конторских шкафов для книг и одежды. Пол был дощатый, ядрёного цвета пайковой икры из кабачков. Ступать по нему в натопленной комнате, сбросив, пока мама не видит, тапки и ловя пальцами набегающий сквознячок, доставляло смешное щекотное удовольствие. К створкам большого окна со двора тянулась ветвями липа – постукивала тихонько, потрагивала, поглаживала стекло, точно надеясь лёгким касанием их распахнуть.

Аня, едва научившись, взялась читать про себя первую толстую книжку и расставляла теперь остальные в шкафу в запланированном порядке: когда прочту вот эту, сразу же начну “Золотую книгу сказок”, перевод с чешского, дальше “Карлик Нос”, после Шарль Перро и братья Гримм, Андерсен, про Буратино, “Алиса в Стране чудес”, “Маугли” и “Городок в табакерке”… Книг было много – целых три полки. И целая полка пластинок, которые Аня сама себе ставила, когда играла или мастерила что-нибудь, сидя в одиночестве в своей комнате.

Игрушки все были новенькие, немецкие – маленький ткацкий станочек и кухня, оборудованная на зависть любой хозяйке. Кроме того, имелся продовольственный магазин с пластмассовыми бутылочками и надлежащим ассортиментом раскрашенных гипсовых фруктов и овощей. Не говоря о роскошном прилавке с мясными деликатесами: муляжиками колбас и сарделек, мраморными отбивными, окороком на кости, цыплятами-гриль в подрумяненной шкурке и остроухой свиной головой. В тот же набор входили весы и полная касса купюр и монеток, но без партнёров игра теряла весь смысл. Поэтому Аня себя занимала составлением натюрмортов – как на музейных открытках из Дрезденской галереи. На драпировки шли лоскуты, оставшиеся от маминых упражнений. Она поступила на швейные курсы и, уложив Аню спать, проводила остаток вечера за машинкой – строчила учебные платьица, юбочки и штанишки, как настоящие, только маленькие, по сокращённой вчетверо Аниной мерке.

Тем вечером мама тоже была занята на кухне шитьём. Папа дежурил в штабе. Аня в своей комнате, полусидя под одеялом в ночной рубашке, дочитывала “Волшебника Изумрудного города”. Муха, всегда наблюдавшая парой сургучных глаз за её занятиями, расселась вальяжно, не сомневаясь нисколько в Анином расположении, на уголке подушки, только что облачённой в хрусткую наволочку.

От печки в комнате стоял жар, и окно, уходя, мама оставила настежь. Жужжанье, почти незаметное поначалу, росло понемногу, так что причину его увлечённая чтением Аня установила только чуть погодя. Сперва она ощутила нечто схожее с зудом в затёкшей конечности, вынуждающим изменить положение тела, с той разницей, что зудело не изнутри, а вокруг. Оторвавшись от книжки, она тут же увязла, буквально запуталась взглядом в чёрной живой паутине, густо занавесившей верхний периметр стен. Сеть шевелилась и провисала, ниже и ниже, особенно по углам. Гудящая тучка вращалась вокруг абажура какими-то рваными чёрными кружевами, а мухи – простые, обычные мухи – всё прибывали, как в дурном сновидении.

Аня стала звать маму, но той жаль было прерывать почём зря аккуратную строчку. Когда же она наконец пришла, то немедленно кинулась вон и снова влетела с вафельным полотенцем.

Мух они с Аней вымели полный совок. Остальные, в панике пометавшись, умчались обратно в окно, оставив после себя сплошное недоумение.

Тем же летом, когда налетели жуки, майор Лебедев, первоклассный пловец и ныряльщик, прыгнув с растущей у озера ивы, сломал позвоночник.

Как часто бывает, истинный смысл происшествия стал понятен не сразу. Не поднимая лишнего шума, его увезли в Центральный военный госпиталь ГСВГ[19]. День стоял жаркий, и весь городок собрался на берегу, обметав водоём, как перед штопкой, подвижным прерывистым швом – загорали, рыбачили, жарили шашлыки, шарили под корягами в поисках раков. Небольшое детское общество, растянувшись на травке, возилось с колодой карт, кем-то забытой в прошлый приезд, разбухшей от влаги и, как только что выяснилось, мало к чему пригодной ввиду отсутствия в ней валета червей. Разве в “колдунью”? Или теперь выходило, что в “колдуна”.

Госпиталь в Белице, знаменитый в прошлом немецкий санаторий для больных чахоткой, окружён был старинным парком, усердно обихоженным в советском армейском стиле. Группа из нескольких зданий, увитых ползучей розой, больших и поменьше, с башнями, круглыми окнами в форме цветка и арочными галерейками, производила волшебное впечатление замка из сказки, почти безупречно вневременное, если бы не коренастая, в плащ-палатке, гипсовая фигура солдата-освободителя с фляжкой на поясе. Зачарованной странности этого места споспешествовали слухи, передаваемые только шёпотом, что, мол, в войну, ещё Первую мировую, когда санаторий был отдан под лазарет, там проходил лечение раненый Гитлер, и что в пятидесятые, в день его рождения, вервольфы сожгли хирургический корпус вместе со всеми русскими пациентами.

Аню туда тоже чуть было не уложили, когда педиатр из медсанчасти заподозрила аппендицит. Сильная резь в животе отдавала в правую ногу, и Аня два дня ковыляла, как утка. До Белица они с мамой доехали на “буханке”, защитной с крестом, а лучше сказать – доскакали, сидя бочком в тесноте на жёсткой продольной лавке, и боль по дороге прошла, как будто болезнь на кочках сама собой растряслась. Врач, потрогав живот, сделал в карточке росчерк и предписал принимать настой зверобоя, которым мама и так поила её без всяких рекомендаций: лекарственные травы они с Аней собирали сами, каждый год.

Про Лебедева вскоре выяснилось, что теперь он будет прикован к постели, и так это буквально и представлялось: цепями к кровати. Его комиссовали и с женой и двумя дочками отправили в Союз, о чём Аня ужасно жалела. Лебедев ей нравился – он был не только красивый, но и весёлый, и очень добрый, поэтому дни, на которые выпадала его очередь сопровождать их школьный автобус, всегда обещали что-нибудь интересное.

До русской школы в Рослау от городка езды было минут сорок – через карликовые деревни и городишки, особенно нарядные по весне, когда, следуя здешнему ритму, у каждого дома зацветали, ещё до листьев, жёлтые форзиции, белые и розовые вишни, после них магнолии, а потом сирень. Мерные пропуски между селений застланы были салфетками миниатюрных полей. Их разделяли рощицы, чаще смешанные. Реже – небольшие буковые леса с упругим ковром пожухлой листвы у подножья, не пропускавшим на свет ни единого стебелька. У юного сада с шеренгами одинаковых низких яблонь автобус проверяла военная автоинспекция. После, в Союзе, Аня ещё долго пребывала в заблуждении, будто литера “Г” в слове ГАИ означает “гражданская”. Если “товарищ старший” (так полагалось обращаться к сопровождающему офицеру) попадался не очень строгий, можно было рассчитывать, что на обратном пути школьный автобус где-нибудь остановится. Чаще всего тормозили у углового кафе с мороженым, редким, двухцветным, лившимся из трескучей машины в хрупкий рожок. Ассортимент составляли два вида, сливочно-шоколадное и сливочное с малиной, яркого вырвиглаз розового оттенка – кхимбигхэ фю ди фюнфцихь феннигэ биттэ![20] После него во рту ещё долго стоял малиновый вкус.

Изредка, в мае или апреле, им разрешали нарвать в перелеске цветов: светлых фиалок с лимонной в полосочку серединкой, солнечно-жёлтой калужницы и купальницы, звёздного птицемлечника. Всем этим названиям Аню учила мама, когда они разбирали вместе добытые дочкой трофеи. В дни Рождества или Пасхи притормаживали у ярмарки с каруселью, тиром и шапито. Там продавали сладкую вату, тут же до скуки надоедавшую, чудные, с пылу, мягкие вафли с заварным кремом и яблоки на палочках, глазированные шоколадом и карамелью.

Другими секретными пунктами, у которых солдат-шофер при условии, что позволит “товарищ старший”, мог сбавить скорость, были два частных дома. Первый, очень занятный, имел форму бочки, этим и был примечателен. Во втором у окна с геранью всегда сидел в кресле преинтереснейший человек, бледный, безбровый и лысый, с синим ввалившимся ртом и тёмными кощеевыми глазницами. Старым он не был, но выглядел слабым и истощённым. Завидев автобус издали, он счастливо улыбался, словно давно его ждал, так что видны становились зубы, и тихо – поднимая её с видимым усилием – помахивал рукой, по-рачьи шевеля кривыми пальцами. Школьники дружно махали в ответ – не столько из сочувствия, сколько из любопытства, вызываемого его жуткой наружностью: это давало право поглазеть немножечко дольше, чем позволяли приличия. Кличку ему дали Скелет, но про себя Аня звала его Герцогом.

О том, что по западногерманскому телевидению будут показывать “Верного Герцога”[21], отец сообщил маме за целую неделю, вдобавок таким таинственным тоном, что Аня моментально навострила уши.

Трёхчасовая программа на русском транслировалась во вторник и в пятницу, в прочие дни передачи шли по-немецки. Вечером, как и все, Аня послушно смотрела “Санчмана” по восточному DDF, бессловесную кукольную постановку с вечно бродячим сюжетом. В условленный срок гномообразный Санчман, прибегая к различным транспортным средствам, являлся к кому-нибудь в дом. Рот Песочного человека заклеен был за ненужностью узкой белой бородкой. После немых взаимных приветствий хозяева и посетитель вместе садились смотреть привезённый мультфильм. Припорошив напоследок глаза либецушауа[22] блёстками из мешочка, гость отбывал восвояси – в лодке, на тракторе, на монгольфьере, просто на велике, в странном стеклянном автобусе, в грузовичке, на летучем ковре, в поезде, в маленьком самолёте, на геликоптере или в потрёпанном чемодане. Полый болванчик из тонкой пластмассы, сминаемой лёгким нажатием, в колпачке и коротком пальто с пелеринкой, прокрадывался незаметно в любое жилище, стоило там завестись ребёнку. Колпак заодно с паричком вскоре терялись, бородка, отклеившись, обнаруживала на месте рта совершенно гладкое место – но Санчман, забытый в дальнем углу, всё ещё продолжал молча сверлить жилое пространство парой матовых глаз, похожих на круглые чёрные фишки.

Назойливый гном терпел легко объяснимое поражение перед единственно верным культом вождя Виннету, насаждаемым ZDF. В разделённой стране индейский вопрос стоял крайне остро. С коварным наследием Карла Фридриха Мая[23] восточногерманская студия DEFA[24] соперничала на заведомо проигрышных условиях. По итогам усилий хватило ровно на то, чтобы безвозвратно размыть границу благонадёжности. Всё поголовно детское население ГДР от двух до пятнадцати лет, обутое, не исключая Аню, в одинаковые мокасины или резиновые сапоги, собирало гибкие пластиковые фигурки: пешие и верховые, в штанах с бахромой, с трубками мира, луками, томагавками, копьями, ружьями и всевозможными добавочными комплектами тылового обеспечения. Карликовые войска вождя мескалеро-апачей, выдуманного любимым писателем Гитлера, исчислялись десятками, если не сотнями миллионов.

Замшевые мокасины в сравнении с детской обувкой советского производства были удобными, даже, пожалуй, красивыми, но различались, кроме размера, только оттенком, строго в пределах зелёно-коричневой гаммы, от серовато-фисташковой до охристо-рыжей.

Резину очень приятной желейной текстуры и всех возможных цветов страна с высокоразвитой химической промышленностью вырабатывала неустанно в гигантских объёмах. До болотно-зелёной пары сапог Аня успела сносить пару пламенно-красных, пока её маленькая сестра училась ходить в голубых и уже вовсю скакала в канареечных. Изменениям не подлежал только рельефный и горбоносый профиль индейца на голенище, как если бы его образ был утверждён на самом высоком правительственном уровне и завизирован лично товарищем Эрихом Хонеккером[25].

На улице тоже играли в индейцев: как “казаки-разбойники”, только в перьях. Виннету выбирали по жребию. Мама, ощипывая фазанов, очень старалась быть аккуратной. Рулевые перья, пёстрые или с радужным переливом, ценились почти наравне с чистыми черепами мышей и лягушек, добытыми из муравейника, и много дороже, чем заячьи лапки и хвостики. Из оставшихся голых тушек мама варила бульон, такой изумительно жёлтый, как будто со дна кастрюли ярко светило солнце.

Дичь приносил с охоты отец. При виде его ножей с продольными желобками для стока крови сердце у Ани ёкало, как от витка разгоняющейся карусели. Первый, острый как бритва, был выкидной, с узким лезвием и характерной для финок “щучкой”. Второй, подаренный дедом Ильёй, – тяжёлый, широкий, в ножнах из шкуры северного оленя, с резными по кости медведями на рукоятке – снимал с ногтя стружку одним лёгким касанием. Больше всего на свете Аня мечтала иметь охотничий нож, но, к сожалению, девочке ни о чём подобном думать не полагалось.

[18] Аня, как мы помним, близорука.

[19] В наши дни комплекс исторических зданий бывшего госпиталя Группы советских войск в Германии полностью заброшен и привлекает своим живописным упадком любителей сталкерства.

[20] Искажённое малиновое за пятьдесят пфеннигов, пожалуйста (нем.).

[21] Неправильно понятое Аней имя немецкого режиссёра Вернера Херцога, автора картины “Носферату – призрак ночи” (1979). В главных ролях – Клаус Кински, Бруно Ганц и Изабель Аджани.

[22] Искажённое обращение телевизионного диктора дорогие зрители (нем.).

[23] К.Ф. Май (1842-1912), немецкий писатель, поэт, композитор, автор одиннадцати приключенческих романов-вестернов о вожде Виннету.

[24] Конкурентоспособность вестернов производства студии DEFA зиждилась на популярности двух кинозвёзд: “генерального ковбоя” Дина Рида и “генерального индейца” Гойко Митича, мало кому известных за пределами социалистического лагеря.

[25] Э.Э.П. Хонеккер (1912-1994), немецкий государственный и политический деятель. Первый (впоследствии – генеральный) секретарь Центрального комитета СЕПГ (высшая государственная должность ГДР) с 1971 по 1989 год.