Единоличница: читать начало книги онлайн

Последние два года до смертельного диагноза Илья Леонидович работал в отеле носильщиком. Никакого жалования его должность не предполагала, только двухразовое питание и чаевые. Не сказать, что без этой работы Коханчикам угрожала голодная смерть. Оба они с удовольствием работали на земле, подкармливаясь урожаем с участка, к тому же за ним сохранилась совсем неплохая по тем временам военная пенсия, сто с лишним долларов. Но, вероятно, он слишком свыкся с ролью заботливого мужа, потакавшего снисходительно прихотям жены, часто легкомысленным, а порой и вздорным, которых никогда не осуждал, и старая супружеская привычка была сильнее любых представлений о статусе и честолюбии. О переезде Илья Леонидович не помышлял, Москву никогда не любил, вернее, любил в ней бывать в те прежние времена, когда, по делам приезжая в Главное управление, брал полулюкс в “Пекине”, но жить хотел в Риге и больше нигде.

Своего нового положения он если и стеснялся втайне, то уж во всяком случае не склонен был никого в нём обвинять. Ни злобы, ни жалоб, только какая-то вновь обретённая замкнутость, отстранённость – что-то творилось у него внутри, чем он ни с кем не хотел делиться. Он начал пить понемногу, но, зная меру, как и во всём, успешно, как ему думалось, прятал от супруги свою новую надобность. Та втайне злилась – как будто он мог от неё что-то скрыть! – но, подчиняясь инстинкту, помалкивала, оберегая мужа в его простодушной иллюзии, не смея разоблачить его младенческое бессилие перед случившейся катастрофой, личной и исторической, поставившей под сомнение сделанный ими в молодости жизненный выбор.

Как и все в те годы, он жадно глотал периодику, и на него, как и в общем на старшее поколение Айкиной семьи, этот поток вновь открытой истории, хлынувшей из архивов, воздействовал много сильнее, чем на среднее, хотя бормочущий “Голос Америки”[6], под который он засыпал, был и раньше в их доме в порядке вещей. В один из обязательных Айкиных приездов на каникулы Илья Леонидович вдруг поздним вечером вышел из спальни, чтобы поделиться с остальными только что услышанным известием. Спрятав под подушку “Анжелику в Новом Свете”, Айка, боясь пропустить интересное, выскочила из постели, но тут же была отправлена восвояси, всё же успев расслышать, что днём из Нью-Йорка был выслан по подозрению в шпионаже аккредитованный при ООН корреспондент ТАСС Кирилл Успенский. Кира, как называли его у них дома, мамин ровесник, был сыном старинного друга Ильи Леонидовича, занимавшего высокую должность в Главном управлении погранвойск. Когда-то их семьи вынашивали застенчивую надежду на брак между детьми; отчасти с этой целью и была предпринята Тонина абитуриентская экспедиция. Она прожила в просторной квартире Успенских на улице Горького до середины лета, но, почуяв засаду, тихо сбежала в студенческое общежитие.

За год-полтора до кончины Илья Леонидович обмолвился в разговоре, что будь у него возможность начать жизнь сначала, он бы хотел стать священником. Церковь он, правда, не посещал, да и был ли крещён, неизвестно, и после никогда к этой теме не возвращался. Но и однажды произнесённые, эти слова приоткрывали краешек какой-то совершенно иной жизненной альтернативы, мысленно им допущенной – и пугающей, потому что ни Айки, ни Тони – да никого из них!.. – в этой другой его жизни быть не могло.

Отпущенные им супружеские годы Коханчики прожили ярко, весело и легко, изящно огибая, где возможно, острые углы и до последнего общего дня оставаясь парой, в которой спесь одной стороны удерживали под контролем здравомыслие и благородство другой, чья осторожность, напротив, взбадривалась отвагой и авантюрностью первой. Всё и всегда у них выходило поровну и обоюдно. Даже за свою давнюю досвадебную вину Тамара сполна расплатилась одним эпизодом в Алма-Ате, отчаянно приревновав Илью (похоже, не без причин) к молоденькой секретарше. Что уж тут поделать, если та и впрямь была писаной красавицей – в духе Брижит Бардо, только гораздо лучше, как признавали все очевидцы этой истории, включая её участников. События развивались безудержно, так что дошло до подмётных писем, самой же Тамарой Демьяновной изготовленных из газетных вырезок и лично ею доставленных в только что вскрытых конвертах Илье Леонидовичу по месту службы. Это случилось в самый разгар рабочего дня – и к объяснимому ужасу упомянутой инженю, вынужденной доложить начальнику о визите его супруги. Не вдаваясь в детали, он вынул из ящика письменного стола табельный пистолет и тихо сказал жене, заперев перед тем дверь изнутри, что если она продолжит начатый разговор в его кабинете, то он прямо здесь, у неё на глазах, и застрелится. Следующий акт спектакля представлен был вечером, в домашней обстановке, более располагавшей к импровизациям. Следуя вдохновению, драматическая героиня исполнила сцену со вскрытием пачки бритвенных лезвий (весьма дефицитных Wilkinson Sword), предполагавшую ответное самоубийство. Партнёр не оплошал, успев предотвратить трагедию в последнюю секунду. И годы спустя эта сцена, неоднократно разыгранная в форме репризы комическим дуэтом Коханчиков, вызывала в семейном кругу гомерический хохот. Флёр водевиля присущ был их браку на всём протяжении; в полном согласии с общей картиной день его рождения приходился на Восьмое марта, только подстёгивая пересуды: чем-де она, с её-то характером, заслужила такой подарок судьбы.

Они никогда не скучали. Любили, оставшись вдвоём, что-нибудь приготовить, и было одно блюдо, быстрое и простое – свежий судак, которого он привозил с рыбалки, припущенный в солёном кипятке и заправленный после топлёным маслом с варёным крутым яйцом и мелко нарубленным подмаринованным луком[7]. Это был тот единственный повод, по которому Тамара Демьяновна не отказывалась за компанию с мужем выпить стопочку водки. Сдаётся, что из таких мелочей, совсем незначительных и неважных, но изо дня в день превращаемых в миниатюрный праздник, и состояла по большей части вся их счастливая, обыкновенная жизнь.

Часть вторая

Витруки

К восторгу двухлетней Айки, которая привыкла видеть маму только на студенческих каникулах, летом 76-го Тоня вернулась в родительский дом, обустроенный к этому времени в Риге. Список её московских приобретений (в котором до того значился единственный, хоть и бесценный, пункт) пополнился дипломом МГУ и модной стрижкой “сессон”, к которой она на редкость удачно подобрала оттенок волос. Взрослая худоба успела внести уточнения в абрис её лица, чуть заострив подбородок и скулы. Она перестала выщипывать брови и выучилась курить. Закипающий было материн гнев погасил Илья Леонидович, нашедший манеру дочери неожиданно элегантной. Он подарил ей тяжёлую зажигалку и стал оставлять на журнальном столике пачку Marlboro, которой ей хватало на целую неделю. Стараниями замирённой Тамары Демьяновны Тонин небольшой, но толковый гардероб пополнился красным двубортным пальто и белыми джинсами.

Очень кстати в приморской республике обнаружился спрос на её экзотическую специальность “ихтиология”. Тоня без труда нашла работу по профессии, даже с перспективами, и через год, с прибавкой к зарплате, уже заняла должность повыше. В июле ей предстояла первая самостоятельная командировка в Рою, прослышав о которой, Айка применила все запасы хитрости, чтобы внушить маме мысль взять с собой в поездку работящую ответственную дочь. И они – две недели! – прожили – только вдвоём! – у самого синего моря в бревенчатом рыбацком домике на сваях.

“Банга”, рыболовецкий колхоз-миллионер, наладивший большое консервное производство, славился на всю страну своими шпротами, но развивал и другие новейшие направления. В то лето в специально построенной лаборатории начались опыты по искусственному разведению форели в солёной воде, к которым Антонина была привлечена в качестве научного эксперта. Каждое утро, плотно позавтракав, они с Айкой шли на работу берегом моря к экспериментальному павильону, где плавали в стеклянных резервуарах прекрасные серебряные рыбы. Тысячи рыб! Их можно было гладить по спине, от головы к хвосту, чтобы не уколоться, и Айке поручалось их кормить питательными гранулами, от которых пальцы до самого вечера пахли столярным клеем. Тем времен Антонина в синем рабочем халате замеряла температуру воды и взвешивала рыбин на весах, занося результаты в журнал. Покончив с наукой, они шли купаться, собирая по дороге дикую клубнику, которая росла прямо на песке среди осоки. Шарики чёрно-бордовых ягод, сладких до горечи, пахли финским лакричным ликёром, а море было синее-пресинее, как новые неношеные джинсы, и всё до горизонта расчерчено на полоски узким кружевом пены.

Айка ещё не знала, что вместе с этим безоблачным праздником кончится самый счастливый год её детства. В августе по настоянию матери разведённая Тоня отправилась в отпуск в Ялту, в ведомственный дом отдыха, куда по сословной традиции съезжались в это время молодые офицеры и их потенциальные невесты. Тоня вышла замуж в декабре.

Лет до четырёх с небольшим – иначе говоря, до самого момента воссоединения с родительской семьёй, перевернувшего вверх тормашками всю её жизнь, – вопрос о полном имени и фамилии приводил Айку в некоторое замешательство. Фамилия, положим, должна бы быть Коханчик, но по какой-то причине она не была до конца в этом уверена. Дома её звали Айкой. Так повелось с раннего детства, когда, осознав впервые собственную отдельность, она отождествила своё новенькое внутреннее Я с легко произносимым сочетанием звуков, отражавшим вовне её представление о себе. Выбранное Тамарой Демьяновной польское имя Агния, на котором ей не без труда удалось настоять при рождении внучки, с самого начала не прижилось. Айка осталась Айкой.

Незадолго до их отъезда из Риги Тоня в осторожно затеянной беседе объяснила дочери, что у неё, как у всех, имеются не только имя и фамилия, но и отчество, и национальность, записанные в новеньком свидетельстве о рождении – тонкой зелёной книжечке с вытесненным гербом. Документ подтверждал – мама прочла слово за словом, водя для наглядности Айкиным пальцем по свежим письменным строчкам, – что Айку на самом деле зовут Витрук Анна Ивановна и что она украинка (а вовсе не латышская казашка, как Айка сама о себе полагала). Всё это звучало довольно непривычно, даже немного тревожно, но оказалось, и мама по паспорту тоже была Витрук, отчего Айка немедленно успокоилась. Осталось только выучить, что папу – представьте себе, снова Витрука! – зовут Иван Васильевич; ну это-то было нетрудно. Вновь обретённый порядок вещей в целом её устроил, и с одобрения взрослых она принялась делиться этими сведениями с каждым, кто проявлял интерес. Её всё чаще стали звать Аней, против чего она тоже не возражала, как щенок-найдёныш, быстро привыкая к новой кличке, – с тем лишь уточнением, что это было имя для чужих, похожее на защитную оболочку: зимнюю шкурку у белки или военную форму. Бабушка с дедом звали её по-прежнему Айкой, а мама ещё Ласточкой или Рыбкой, будто бы ничего в её жизни не изменилось – хотя изменилось решительно всё.

На свадебных зимних фото Тоня, склонившись над книгой, бережно, словно младенца, держит на сгибе локтя белые каллы в облаке гроздевидных мелких нарциссов, какими-то загадочными средствами добытых в декабре матерью Ивана. В семье Витруков невесту с ребёнком от первого брака приняли безоговорочно, что, впрочем, легко объяснялось Тониными достоинствами.

Свадьба состоялась незадолго до её двадцатипятилетия – время расцвета, возможно, во всей своей прелести сохранённого только в Айкиной памяти. Оглядываясь из любой точки жизни, она могла мгновенно воссоздать материнский облик тех лет в мельчайших чертах – от голоса и запаха духов, от едва заметной отцовской горбинки на тонком носу и его лёгких припухлостей под глазами до последней родинки и прядки цвета латуни и мёда в русых подстриженных волосах. Из пещерки между ключиц на Айку смотрела косматая морда тигра Шерхана, вдруг в один день обернувшаяся орлом с двумя головами. Герб Российской империи срезан был с царского ордена, одного из многих оставшихся от предков Ивана по материнской линии. Такого же двуглавого орла носила на цепочке сама Наталья Григорьевна; позже ещё одного – Ирина, жена Ива́нова брата, Василия-младшего.

На коханчиковом фланге между тем шли непрекращающиеся манёвры. Всецело поощряя Тонин брак в теории и даже что есть сил на нём настаивая из практических соображений, зятя Тамара Демьяновна, в полном согласии с духом противоречия, свойственным ей от природы, отторгла с первого дня и не смягчила своей неприязни до самой смерти. Илья Леонидович занял, по обыкновению, позицию дипломатично-миролюбивую, чем подкрепил невольно игривую симпатию к себе со стороны сватьи, подлив таким образом масла в огонь, терзавший его проницательную сверх всякой нужды супругу. При этом он, как всегда, умудрился ни разу ни с кем не поссориться и никого в себе не разочаровать.

Наталья Григорьевна, словно нарочно, в пику Тамаре Демьяновне знойная и черноглазая, родилась в 1931 году в белорусском городе Гомеле в семье железнодорожника Григория Петровича Тюрморезова, происходившего из донского казачьего рода. Умер Григорий Петрович ещё до рождения собственных внуков, не говоря уж об Айке, живой она застала только прабабушку Веру. Заключённая, как драгоценность, в плотный футляр синего платья с брошью под кружевным крахмальным воротничком, та даже в старости напоминала миниатюрную гимназистку и отличалась от остальных Витруков настолько разительно, словно они взяли её из приюта. Свою благородную седину она оттеняла раствором чернил, и бело-синяя гамма, в тон васильковым глазам, преобладала в её гардеробе до самых последних дней.

Вопреки стараниям Айки две её бабушки, схожие между собой, как два ферзя на доске, так никогда в жизни и не подружились. Что до Ильи Леонидовича, к нему Наталья Григорьевна сохраняла все годы родства лукаво-доброжелательное любопытство. Птичья фамилия, Ко'ган-чик-чик, – хихикала она, весело дурачась на кухне с Айкой, когда они вдвоём готовили обед. Коха'нчик, – поправляла Айка терпеливо, а бабушка ласково ей отвечала: ты мой коханчик[8], – и трепала внучку по льняным кудряшкам.

На Айкиной любви к обеим бабушкам их междоусобица никак не отразилась. Детская её привязанность что к первой, что ко второй была равноценной и обоюдной – возможно, отчасти благодаря усвоенному, насколько хватало выдержки, навыку не болтать лишнего. Это правило почиталось всеми членами их семьи и с той, и с другой стороны самым главным и непреложным. Нарушив его, Айка тут же натыкалась на оледеневший взгляд кого-нибудь из взрослых, точно они за миг делались ей чужими, и, холодея сама, начинала зябнуть. Особенно жутко было поймать такой взгляд от мамы и деда Ильи.

Что до враждующих бабушек, ей удалось примирить их разве что символически – в объединённом рецепте борща. Тамарин, из утки, рыжий и ароматный, с крупно нарезанными овощами, пока не забелишь сметаной, оставался почти прозрачным. Прежде чем выключить газ, она добавляла в кастрюлю объёмистый сгусток мёда. Мерный эталон, хохломская ложка с золотыми джунглями, висела над плитой, ожидая исполнить своё еженедельное предназначение. Акациевый мёд, заодно с пахучим маслом из жареных семечек и урожаем грецких орехов и абрикосов, Тамара Демьяновна каждое лето везла в багаже из Кривого Рога.

Борщ Натальи Григорьевны, очень густой, был бордовым от свёклы. На казачий манер она заправляла его жёлтым лежалым салом с душком.

Сводный внучкин борщ вышел ярко-красным. Не позабыв Тамарину ложку, сало в заправке она заменила свежим утиным смальцем, смешанным с чесноком, а хрустящие шкварки из кожицы, подсолив, подавала к борщу отдельно.

Впервые сойдя на перрон с подножки фирменного Latvijas Ekspresis в новой синей куртке с лягушонком на груди и грациозно сдвинутом на ухо белом берете, Айка с удовольствием обнаружила, что и в Москве её тоже все очень любят, прекрасно помнят и страшно по ней соскучились. Сама она при этом никого не узнавала, как ни напрягала мышцы памяти, словно вернулась к своим после тяжёлой контузии – но ощущала себя совершенно как дома.

Ещё одни бабушка с дедушкой жили на 3-й Фрунзенской улице, в двухкомнатной квартире, с порога ослеплявшей сказочным богатством. Сокровища, щедро выставленные напоказ, заполняли просветы между шеренгами книг. Книги толпились на полках, которыми сплошь забраны были стены просторного холла и коридора, тянувшегося до кухни на добрых два десятка Айкиных шагов. Роты томов, томиков и томищ теснились вплотную в два ряда, плечом к плечу отвоёвывая жизненное пространство, и принуждали хозяев сдавать, отступая, стенку за стенкой – не только в гостиной и спальне, но и на кухне, и даже в уборной. Между отдельными батальонами располагались в художественном порядке большие морские раковины необычайных оттенков и форм, серебряные кубки и кувшины, изгибистые статуэтки из разноцветных пород древесины, изображающие полуголых лианоподобных женщин, свирепых быков, обезьян и мужчин в тюрбанах и длинных юбках. Среди них восседал по-турецки слон с человечьим пузом. Второй, такой же пузатый, возлёг на боку, откинувшись на подушки. Тут же, как в музее, были выставлены расписные пасхальные яйца и воинские награды, матрёшки с японскими лицами, шёлковые веера и драгоценные камни величиной с кулак.

У изумлённой Айки глаза разбегались в стороны, но оказалось, что это не всё. Погремев чем-то увесистым в тёмной кладовке, новая бабушка извлекла из нафталиновых недр тяжёлую проволочную корзину, доверху набитую солдатиками, маленькими танками и бронетранспортёрами. А за ней, к полному и окончательному внучкиному ликованию, – пыльный чемодан с электрической железной дорогой!

В большинстве своём чудесные диковинки прибыли в Москву из дальних стран, которые, как пояснил малознакомый папа в ходе обзорной экскурсии по квартире, дедушке пришлось посетить по служебной необходимости. Самым невероятным из всех его приключений Айка сочла предпринятое в 1952 году путешествие в Лондон (столицу Парижа), где дедушку поселили в одной гостинице с Чарли Чаплином, имевшим чудно́е обыкновение здороваться при встрече с прочими гостями, справляясь у всех без разбора, как они поживают. Айка немедленно вообразила, как, семеня влево и вправо, Чарли спускается мраморной лестницей в зал ресторана, уставленный пальмами в кадках. Помахивая тростью, он обходит накрытые столы, весело задирая насупленных постояльцев, пока остальные смеются и аплодируют, только что не падая от хохота со стульев!.. В некоторых странах, продолжал папа, поигрывая жёлтым карандашом, служившим ему указкой, – точнее, в Германии и в Индонезии, – им повезло побывать всей семьёй и даже прожить там всем вместе несколько лет. Ты, Анна, тоже, подвёл он итог своей речи, скоро поедешь с нами в Германию, хотя, если честно, Айке гораздо больше хотелось попасть в Индонезию. Или, на крайний случай, в Индию или в Африку, где, как ей было известно, ездили на слонах.

Нового дедушку звали Василий Иванович Витрук. Он был десятью годами старше своей жены, и этот факт ненавязчиво ею подчеркивался при каждом удобном случае. Видимо, поэтому разница в их возрасте представлялась всем куда значительней, нежели была на самом деле, сообщая образу Василия Ивановича, которому в то время не было и шестидесяти, черты легендарной исторической личности, чудом дожившей до наших дней. А ещё вернее, сохранённой ею для потомков в почти первозданном виде ценой энергичного самопожертвования.

Справедливости ради надо назвать и вторую причину, из-за которой Василий Иванович казался существенно старше остальных членов семьи (сделавшейся за короткий срок неожиданно многолюдной), не исключая Ильи Леонидовича. Разделявшие двух полковников семь с половиной лет оборачивались на деле гигантским разломом, возникшим в сороковые между восемнадцати-двадцатилетними фронтовиками и их недосверстниками, которых, к досаде последних, назначили против их воли всего лишь “детьми войны”. Старшие стали для них беспрекословным примером, ни при каких обстоятельствах не подлежащим критике.

О “работе” дедушки Василия “под прикрытием” в Западном Берлине, “волнениях” в Венгрии в 56-м, попытке переворота в Джакарте в 65-м и “событиях” в Чехословакии 68-го, которые он воочию и, если судить по наградам, отнюдь не бездействуя наблюдал, Айке предстояло узнать много позже. Ласковой близости между ними так и не зародилось, и вовсе не по причине каких-либо предубеждений со стороны Василия Ивановича, хотя в негативной оценке влияния Тониной матери на поведение девочки все Витруки оказались единодушны. Просто отведённое для такой привязанности место в Айкином детском сердце уже безраздельно принадлежало деду Илье. Обладая заслуженным авторитетом – и по умолчанию особым внутренним миром, – Василий Иванович не обладал ни статью, ни стилем, ни обаянием, ни чувством юмора Ильи Леонидовича. Он был предельно скромен и строг, не имея привычки ни нравиться людям с первого взгляда, ни быть безусловно любимым и, кажется, вполне довольствуясь всеобщим уважением, которым был окружён. Менее же всего Василий Иванович склонен был к пустословию, да и в целом к беседе, делая исключение, лишь если встречал в свой адрес глубокий почтительный интерес. Чаще всего Айка видела его за письменным столом в гостиной, пишущим или читающим толстую книгу. Читать только сидя за идеально чистым столом было одним из его непреложных правил, и лишь скрепя сердце он мог примириться с его нарушением прочими домочадцами.

Происходя из семьи крестьянина-единоличника, всю свою жизнь он был занят самообразованием, выучил английский и немецкий, так что мог читать на них военные мемуары, хотя и прибегая часто к помощи словаря, и собрал не просто большую, но очень толковую библиотеку мировой классической литературы. Толстого, которому отводилась отдельная книжная секция, Василий Иванович не просто любил, а знал чрезвычайно подробно, прочтя, и не раз, с карандашом самое полное собрание сочинений и всегда держа под рукой на столе ещё довоенный, но образцовой сохранности четырёхтомник “Войны и мира” с закладками. В незыблемом порядке слева от него располагалась стопка дешёвой бумаги, на которой приятно было писать мягким карандашом. Справа помещалась записная книжка размером почти в половину альбомного листа. Такую же серую, только потоньше и меньше форматом, Айка видела в изголовье у деда Ильи, что было вполне логично, если учесть, что в спальне Коханчиков был установлен второй телефон. Василию Ивановичу таковая служила, должно быть, для записи важных цитат и собственных соображений. Так она думала безмятежно, пока через несколько лет из любопытства её не открыла, с ужасом обнаружив под безымянным клеёнчатым переплётом изданную за границей Библию на папиросной бумаге, всю в карандашных пометах. В их-то семье! Это было немыслимо.

[6] Минюстом РФ организация признана иноагентом.

[7] Вариант рецепта “Судака под польским соусом” – неизвестного в Польше праздничного блюда советской кухни.

[8] Любимчик (укр.).