Эндшпиль Европа. Почему потерпел неудачу политический проект Европа. И как начать снова о нем мечтать: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Усаживают их на танки: « Здесь — пожалуйста, фотографируй те. Но только в эту сторону, – уточняет генерал, – и потом предоставьте нам фотографии для контроля». Вот такие военные репортажи.

Временнáя взаимосвязь между войной в Ираке и [выра-боткой] европейской конституции интересна в двух отношениях. С одной стороны, поскольку в ноябре 2002 года, через несколько месяцев после введения евро, Саддам Хусейн захотел, чтобы на спотовых рынках цена барреля нефти номи-нировалась в евро, что привело бы доллар и, соответственно, США к радикальной утрате контроля над рынком нефти.¹³

С другой стороны, поскольку война в Ираке сразу же расколола Европейский союз (который как раз собирался дать себе конституцию) на Восточную и Западную Европу – еще до фор-мального завершения расширения ЕС на восток.

Примерно в то же время, когда Герхард Шрёдер и Жак Ширак – в последнем порыве европейского скепсиса по отношению к США – осудили войну в Ираке, а Йошка Фишер на Мюнхенской конференции по безопасности в 2003 году дал отповедь министру обороны США Дональду Рамсфельду своим ставшим знаменитым « I am not convinced» («Я не убежден»)*, когда миллионы западноевропейцев вышли на улицы Берлина, Парижа, Рима, Мадрида и Лондона в знак протеста против войны в Ираке14, – на страницах Wall Street Journal появилось воззвание «United We Stand» («Вместе мы выстоим»)15, подписанное гла-вами десяти восточноевропейских государств и правительств.

Президент Буш‑младший торжествовал. Шрёдер и Ширак – да это просто old Europe («старая Европа»), и он счастлив, что теперь появилась и new Europe («новая Европа»). Так восточные европейцы стали троянским конем США в ЕС, и это изменило всё: европейское равновесие, европейские места памяти, внешне-политические цели и интересы ЕС. А углубление Европы и тем более политический союз на повестке дня больше не стояли!

Расширение ЕС на восток

Расширение ЕС на восток в 2004 году изменило облик Европы. Присоединившиеся восточноевропейские государства уже имели мало общего с поколением Пражской весны, польской Солидарности или «Хартии 77». Это были уже не Бронислав Геремек или Вацлав Гавел, интеллектуалы или государственные деятели той Центральной Европы, которая в межвоенный период выступала культурным хранилищем Европы, в которой от Будапешта и Вены до Праги и Варшавы работали одни и те же кофейни, а за железным занавесом появлялась схожая самиздатовская пресса и интеллигенция. После расширения ЕС на восток молодые, американизированные элиты со связя-ми в Гарварде и Вашингтоне взяли в свои руки политический штурвал и заняли посты редакторов восточноевропейских газет; их примерный прототип – Радек Сикорский16, позднее министр иностранных дел Польши. Для них США выступали бес-спорным дирижером европейских событий, primus inter pares в Европе; настоящей целью было НАТО, сутью расширения ЕС на восток – его разворот от Москвы, а деньги ЕС – просто са-харок для проведения всех этих мероприятий. Политический союз Европы никак не был вписан в ДНК их политических намерений.

* https://www.youtube.com/watch?v=CpuN-yM1sZU – Прим. перев.

Таким образом старая Европа и ее связанные с политическим союзом амбиции действительно оказались на обочи-не, но прежде всего произошли огромные культурные потери.

Молодая, либеральная, американизированная Восточная Европа уже не помнила Центральную Европу. Наоборот – также и посредством шоковой терапии – новые элиты перетрясли восточноевропейские общества. Выиграли те, кто был молод, образован и мобилен. А все остальные проиграли – бывшие коммунисты, сельское население, пожилые, без образования, все не‑гибкие и не‑мобильные. Все те, кто сегодня голосует по‑популистски, – ЕС не был для них хорошим.

Резюмируем. Первое десятилетие нового тысячелетия Европа начала с евро, способствующим неолиберализации ЕС; с провала Европейской конституции, что препятствовало институциональному углублению и одновременно укрепле-нию социальной основы Европы, и с формально удавшегося расширения ЕС на восток, которое, однако, изменило культурный облик и институциональный баланс ЕС. Начало, всё еще полное надежд, но лишенное настоящих целей, особенно – цели политического союза.

Какое‑то время это еще не чувствовалось. После французского «нет» Европа словно не заметила ударной волны. Ангела Меркель заново сверстала части конституционного договора в так называемом Лиссабонском договоре, который, хотя и с немалым трудом, ратифицировали в 2009 году.17 Но на тот момент им уже никто не интересовался. Построение Европейской дипломатической службы пока оставалось на повестке дня, и в 2004 году Хавьер Солана сделал всё возможное для формулирования Европейской стратегии безопасности, пред-назначенной для определения внешнеполитических амбиций ЕС, но – всё это было больше видимостью, чем действитель-ностью. Но кто же захочет признаваться в самообмане насчет политической Европы?

Германия уже шла к своему «национальному моменту» – чемпионат мира по футболу 2006 года был «немецкой летней сказкой», певица Лена спела « Satellite» на Евровидении‑2010, Schlаnd* стала «страной идей» и погрузилась в самолюбование. «Ну наконец‑то никто не ноет против немецких фла-гов!» Флаги Европы свернули. Франция погрузилась в экономическую депрессию, не справившись с введением евро.

К тому же пригороды Парижа и Лиона зашумели от мигрантов. В 2004 году, после того как министр внутренних дел Николя Саркози назвал Jeunes Beurres, молодых французов с мигрант-скими корнями, отребьем, в пригородах вспыхнули беспорядки. Былой европейский тандем всё больше сходил на нет.18

Уже во второй половине 2000‑х годов ЕС кренился в сторону политической недееспособности и растущей ничтожности, но тогда это еще легко вытеснялось. Быстро забылись намерения включить в зону евро Венгрию (в 2008 году) и Польшу (в 2011 году). А через пару лет банковский кризис окончательно поставил крест на этих планах.

Европейская реальность больше не поспевала за амби-циями: крупные проекты – евро, расширение, конституция —ввергли ЕС в политическую чрезмерность. Европа мысленно спроецировала себя в великое будущее, и это уже ощущалось: книга британца Марка Леонарда «Почему Европа будет править в XXI веке» стала в начале нулевых бестселлером.19 Отважится ли кто‑то на такую формулировку сегодня? В этой книге Европа изображается как ведущая сила, основываю-щаяся не на военном превосходстве, но на нормах, на вер-ховенстве закона ( rule of law), регулировании и торговле. Soft Power было тогда европейским ключевым словом – на кон-трасте с уродливой войной США в Ираке. Схожим образом американский социальный философ и экономист Джереми Рифкин в своей книге «Как европейское видение будущего потихоньку затмевает американскую мечту»20 прям‑таки умо-лял европейцев взять на себя глобальное лидерство вместо Соединенных Штатов, – настолько США, по его мнению, опозорились. В 2000 году Буш‑младший выиграл у Эл Гора президентские выборы в США – при очень спорных обстоятельствах.

* Шланд ( Schlаnd): шуточно-саркастическое сокращение от Deutschland.

Для США это был первый populist turn, популистский поворот. С тех пор в Вашингтоне ужинали в 17.30, а затем молились. Либеральная Америка тоже желала чего‑то другого, нежели гегемонизма США, соскальзывавшего в национальную регрессию Homeland Security, чтобы залечить раны 11 сентября, но одновременно жаждала мести. И Европа должна была стать такой альтернативой…

Европа и неоконсервативный поворот в США

В этой связи – давайте взглянем на смену времен вокруг 2000 года с американской точки зрения. Что делали США в Европе и с Европой? Как они воспринимали евро, расширение ЕС на восток и [Европейскую] конституцию? Не забудем и про параллельные усилия по выстраиванию второ-го европейского проекта – евразийского мирного порядка.

К тому времени Владимир Путин уже стал президентом России, проявлял осторожный интерес к сближению с Европой, как и не возражал против сотрудничества в создании кооперативной архитектуры безопасности.²¹ Сегодня в это трудно поверить, но в то время на конференциях по политике безопасности действительно обсуждалось членство России в ЕС.²² В 2001 году Путин произнес длинную речь в бундестаге на немецком языке и получил standing ovations, «бурные и продолжительные аплодисменты». Примерно через десять лет после 1989 года ЕС находился в апофеозе обоих своих проектов. Несмотря на все проблемы, ЕС каким‑то образом оказался близок к тому, чтобы заменить США в их «роли глобального лидера». Могло ли это понравиться США, которые в XX веке, после 1949 года, выкармливали Европу чуть ли не из бутылочки? Те, кто бывал в Вашингтоне в те годы, часто сталкивались с командирским «отчитыванием» (downtalking).

«Европа сливается в толчок» (Europe is going down the toilets) – такое можно было часто услышать. Над европейской консти-туцией мягко посмеивались. Американские политологи, такие как Эндрю Моравчик, писали статью за статьей о том, почему ЕС как политический проект никогда не сможет функционировать.23 Как торговая держава – да, но США никогда не воспринимали всерьез и не поддерживали ЕС как политический проект. Потенциальная конкуренция была слишком очевидна. Идея политической эмансипации Европы была структурно несовместима с Атлантическим альянсом. Россию в Вашингтоне тоже всерьез не воспринимали. И применительно к ней не было готовности пересматривать образ «несостояв-шегося государства», сформировавшийся в 1990‑е годы. В мае 2001 года очередной номер американского ежемесячного жур-нала The Atlantic вышел под заголовком «Russia is Finished» («России конец»).24

Другой ветер из Вашингтона: восхождение неоконов

Смена тысячелетий совпала с кардинальными переменами и в Вашингтоне. Хотя уже при Клинтоне в 1990‑е годы, как уже отмечалось, между европейцами и американцами существовали значительные расхождения в представлениях о будущем, на рубеже тысячелетий там сформировалась группа политических советников, мечтавших о еще более радикальной американской внешней политике: неоконсерваторы ( Neocons).

Их интеллектуальное происхождение прослеживается с 1960‑х и 1970‑х годов, когда некоторые из них обучились у философа Лео Штрауса, политические идеи которого считают-ся «допросвещенческими» и акцентированно антидемокра-тическими²⁵, поскольку политическая легитимность исходит

у него не от народа, а от элит. Реально политические компромиссы, согласно неоконам, воспринимаются другими дер-жавами лишь как провокация. Для такой империи, как США, любые компромиссы и дипломатия – это признак слабости.

Неоконы стремились к политической власти, чтобы придать американской внешней политике более сильное миссионер-ское сознание. С 1995 года они распространяют свои политические взгляды в созданном для этой цели журнале Weekly Standard. А с 1997 года у них появился собственный аналитический центр – Project for a new American Century (PNAC), «Проект „За новый американский век“».

В 2000 году после минимальной и спорной победы Джорджа Буша на президентских выборах лидеры неоконов Дональд Рамсфелд и Дик Чейни, ранее уже занимавшие посты в администрации Форда [1974–1977] вернулись к власти. Их проектом было расширение силового превосходства США после холодной войны до такой степени, чтобы XXI век также оказался новым американским веком. В сентябре 2000 года PNAC опубликовал памятную записку « Rebuilding Americas Defenses» [«Перестройка систем обороны Америки»].26 В этой записке о восстановлении обороны Америки говорится о резком увеличении оборонных расходов. США должны посредством новых технологий добиться революции в военном деле, что, в свою очередь, на десятилетия обеспечит американское превосходство. Таким образом, пока Европа погружалась в мечты о достижении глобального лидерства через мягкую силу, когда ЕС готовился – через grands projets européens — конкретно обозначить и закрепить в договорах ори-ентиры 1989 года на создание политического союза и континентального мирного порядка, в США в это же время сделали ставку на глобальное превосходство.

Вскоре после смены тысячелетий – на тот момент новое неоконсервативное правительство пробыло у власти чуть больше полугода – произошло событие‑катаклизм. 11 сентября 2001 года два самолета врезались в башни‑близнецы Всемирного торгового центра (ВТЦ). Еще один самолет угодил в Пентагон. Также обрушилась третья башня комплекса ВТЦ. Эти атаки привели к мощной военной мобилиза-ции США. Европа тоже была потрясена и проявила полную солидарность: впервые в истории была задействована статья 5 (о коллективной обороне) договора НАТО. Поскольку выявить реального геополитического противника было невозможно, администрация Буша сосредоточилась главным образом на установлении нового порядка в странах Ближне-го Востока. Неоконы хотели, прежде всего, свергнуть светские режимы в Ираке, Сирии и Ливии, некогда ориентировавшиеся на Советский Союз. Как сообщил в телевизионном интервью бывший командующий ВС НАТО [в Европе] генерал Уэс-ли Кларк, после 11 сентября администрация Буша изначально планировала провести на Ближнем Востоке семь войн за пять лет, а именно в Ираке, Сирии, Ливане, Ливии, Сомали, Судане и, наконец, в Иране.²⁷ В последующие годы все эти страны подверглись массированной дестабилизации.

Итак, пока Европа надеялась на мирные дивиденды от «целой и свободной» ( whole and free) Европы и стремилась к мно-гополярному порядку, в котором она, объединенная, обретет наконец достойное место, США строили, словами президента Буша, New World Order [Новый мировой порядок]. Европейские и американские планы всё больше вступали в противо-речие. То, что США считали хорошим, важным и правильным, начинало идти вразрез европейским планам по созданию политического союза и континентального мирного порядка, усу-губляя к тому же уже имевшиеся внутренние трудности. Война в Ираке расколола Европу на восток и запад, расширение