Эндшпиль Европа. Почему потерпел неудачу политический проект Европа. И как начать снова о нем мечтать: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Украинцам следовало бы умолять европейцев о том, чтобы их beauté ukrainienne, украинская красота и разнообразие, которые воспевает Дамьен Саез, расцвели при конфедера-тивном порядке, вместо того чтобы, будучи вооружаемыми до зубов, защищать новую натовскую границу и влачить культурное и экономическое существование на самой восточной оконечности «Запада», которое, вероятно, будет столь же жал-ким, как это было в Баварском лесу, когда граница с ЧССР всё еще была железным занавесом. Однако вместо того, чтобы в ужасе схватиться за голову от очередного извращения европейской идеи, Европа заглушает свою континентальную боль, опрометчиво поддерживая одну из сторон в войне, которая хотя еще не является европейской, однако уже опустошает европейскую территорию и слепо потворствует расколу собственного континента.

Континентальная, федеративная мечта представляет собой давнюю и вполне реалистичную константу как немецкой, так и французской послевоенной политики, над которой еще работали в ХХ веке. Легендарными стали поездка Шар-ля де Голля в Москву в 1966 году и его изречение при выходе из самолета в Москве: великий народ Франции приветствует великий русский народ! Франция и Германия, сегодняшний европейский тандем, постоянно состязались за благосклон-ность Москвы и за большую близость к ней. Брест-Литовск, Рапалло или пакт Гитлера–Сталина – вот названия мест памяти о «французской травме»25, когда Германия в одиночку, без Франции и без Европы, открывалась на восток. К установ-лению европейского мирного порядка, который включал бы Париж и Москву, в XX веке стремились Вилли Брандт и Эгон Бар, как реалистичный вариант его рассматривали Гельмут Коль и Хорст Тельчик, а Герхард Шрёдер предпринял послед-нюю попытку его осуществить. Если бы эта мечта реализова-лась, она имела бы потенциал обеспечить европейский и континентальный мир и благосостояние на поколения вперед.

Двум этим великим планам Европы, а именно политическому союзу и континентальной конфедерации, как раз испол-нилось тридцать лет. Всего тридцать лет! Но в этом, 2022 году никто не праздновал тридцатилетие Маастрихтского договора или Парижской хартии, просто потому что праздновать нече-го. Европа потерпела поражение, она проиграла свою эмансипацию. Еще в 1994 году Петер Слотердайк написал в эссе о Европе²⁶, возможно, одном из лучших, «Если вдруг Европа проснется», что Европа изобрела и коммунизм, и капитализм, но лишь для того, чтобы затем вынести оба этих общественных эксперимента вовне: один в Советский Союз, а другой в США. В то время как обе эти вынесенные вовне европейские идеи превратились там в конкурентов и в конце концов столкнулись друг с другом, европейский путь может, по Сло-тердайку, заключаться лишь в чем-то Третьем, в политической эмансипации Европы. В этом тексте чувствуется атмо-сфера подъема, характерная для Европы того времени. Однако до сих пор Европа так и не эмансипировалась политически.

И теперь она уже не может или не хочет высвобождаться. Теперь Европа – политически, экономически и геостратегически – представляет собой уже tertium non datur, несуществую-щее Третье. Как политическое и культурное тело Европа имеет восточное и западное крыло: Россию и США. Однако – как политически самостоятельная, но открытая к ним обоим – сейчас эта Европа находится на краю могилы. Потому что лишь на одном атлантическом крыле Европа лететь не может.

Самая старая карта Европы 1534 года: Europa Prima Pars Ter-re in Forma Virginis («Европа, первая часть земли, представ-ленная как дева») – изображает величественную женскую фигуру, иллюстрирующую весь европейский континент. Ис-пания – ее голова, увенчанная короной. Франция – грудь, Германия – сердце, Великобритания свободно примыкает к левому плечу, Италия – правая рука. Далее на животе Европы, и ниже, свободно и без четких границ располагаются Польша, Болгария, Албания, Румыния и Россия, то есть все европейские народы. Карта заканчивается пышно расходящимся подолом платья за Москвой на севере и у Босфора на юге. Европа твердо стоит двумя ногами на российском массиве суши, склоняя свою голову над Атлантикой. Наверняка люди что-то имели в виду с этой картой 1534 года, не поставив ноги Европы на воды Атлантики. Эту Европу сейчас добивают. Нынешняя политика Запада в войне на Украине в основном направлена на то, чтобы снова возвести былую стену «железного занавеса» 1989-го примерно в 1500 километрах дальше на восток. Тем самым Европа катапультируется обратно в XX век, на этот раз без плана Маршалла, но с подпиской на «целевые в два процента» для НАТО, то есть с обязательством всех государств ЕС на длитель-ной основе выделять два процента своего бюджета в пользу НАТО. Де-факто это равносильно окончательному захороне-нию независимой европейской политики в области безопасности и обороны (ЕПБО), которая, несмотря на десятилетия намерений, начиная с Маастрихтского договора 1992 года, так и осталась лишь мыльным пузырем.

Возвращаясь к образу на карте: теперь Европа рассече-на ниже ее пупка, по самой утробе, и превращена в какой-то европейский обрубок. От Балтийского моря до Черного снова цементируется жесткая граница между двумя блоками, которую после 1989-го считали уже стертой. И у этого европейского полуострова, отрезанного от России и Азии, не будет никаких шансов в соперничестве держав. Европа не станет «вторым миром» между «Кимерикой», что еще десять лет назад американо-пакистанский автор Параг Ханна описывал как приемлемый для Европы вариант.²⁷ С Соединенными Штатами в качестве регулирующей силы Европе не стать стабиль-ной политической единицей и не обрести конфедеративного мира на континенте. А без сибирского сырья и китайского рынка не будет и долгосрочного благосостояния для Европы. Речь здесь идет не о демонизации США, а об эмансипации Европы.

Европейский обрубок, который сейчас отделяют, и раньше уже был довольно безжизненным. Какая-либо энергия, направленная на политическое объединение Европы, рассея-лась еще задолго до начала российско-украинской войны. ЕС как политический проект уже страдал от множественных от-казов органов. А обрубок истекает кровью. Именно в этом – а не в триумфальной «защите своих ценностей», о которой сегодня трубят повсюду, – заключается положение Европы.

Поэтому выдвигать войну, а точнее, некого врага, в качестве аргумента за объединение Европы отдает чуть ли не циниз-мом и является предательством фундаментальной миссии Европы: мир, единство в многообразии, международное сотрудничество и федеративный мирный порядок. То, что мы сегодня переживаем, – это не защита европейских ценностей, а их самозабвенное отрицание!

А та хамская восторженность, местами чуть ли не воров-ская радость от того, что снова есть враг, лишь маскирует европейский провал. Именно потому что ЕС срочно нуждается в виноватом, чтобы переложить на него свою ответственность, когда политический ущерб, вызванный европейскими просчетами, и издержки войны для Европы и ее граждан станут очевидными, причем астрономически высокими, что про-сматривается уже сегодня. И тогда, уж конечно, захочется за-лепетать: Нет, мы здесь ни при чем, это всё Путин!

Таким образом, вопреки господствующему нарративу, в этом эссе мы аргументируем следующее: нынешняя европейская политика должна немедленно изменить курс, чтобы Европа отошла от своего колоссального самовредительства и не предпринимала никаких необратимых стратегических решений – по отделению от России и Китая, увеличению зависимости от США, – которые причиняют европейскому континенту фундаментальный и долгосрочный ущерб и на десятилетия отдаляют его от собственных целей, а именно от политического союза и континентального мирного порядка. Нет никаких причин для того, чтобы Европа в XXI веке повторяла свою историю XX века! И если целью НАТО в XX веке было, по знаменитым словам лорда Исмея, «to keep the Russians out, the Americans in, and the Germans down» («удерживать русских снаружи, американцев – внутри, а немцев – внизу»), то в XXI веке ее, возможно, следует переформулировать: Keep the Americans out, the Russians in and lift Europe up («удерживать американцев – снаружи, русских внутри, а Европу поднять наверх»)?

В трех нижеследующих главах, которые, соответственно, посвящены 1990-м, 2000-м и 2010-м годам, мы в общих чертах обрисовываем, как и почему Европа за последние тридцать лет упустила из виду то, чем она собственно хотела стать, а ЕС как политический проект, не позднее чем с начала 2000-х, потерял свой шанс. С опорой на американские источники мы делаем вывод, что российско-украинская война – это давно готовившаяся американская прокси-война, апофеоз десятилетий американской геостратегии, собственной целью которой является укрепление американского доминирования в Европе. А чтобы преуспеть в этом, следует отрезать Европу от ее экономических артерий на Востоке, от материковой массы, на которой стоят ноги Европы. Это политика « restricted damage», контролируемого, но преднамеренного нане-сения экономического ущерба, которая направлена в первую очередь на срезание положительного сальдо торгового баланса Германии, зарабатываемого на востоке.28 США используют Европу экономически и стратегически, причем она не должна, на взгляд американцев, эмансипироваться и в результате, возможно, стать конкурентом давно недомогающей мировой державы, страшащейся собственного заката. Пред-ложенный нами анализ основывается на желании добиться объединения Европы и континентального мирного порядка, который мы более подробно рассмотрим в заключительной части этой книги. Этим эссе мы хотим способствовать вызво-лению Европы из состояния вытеснения и отказа себе в своем собственном! Дело идет о последнем шансе европейской эмансипации!

«Man muss Europa eine Seele geben».

Jacques Delors*

«Конец истории» 1989 года глазами Европы и США 1989 год: падение Берлинской стены, танцующие люди в Берлине, фейерверки, свобода. Стена открылась и останется открытой, длившаяся с 1949 по 1989 год холодная война закончилась. Сногсшибательный момент новейшей истории, по-настоящему поворотный, «[позволим] Европе быть целой и свободной» ( Europe whole and free**), Европа врывается в мир, политическое конституирование Европы. Переговоры «два плюс четыре», германское воссоединение семимильными шагами, Гельмут Коль обещает, что объединение Германии и Европы – это «две стороны одной медали». И потому 1989-й и 1992-й – это одна и та же историческая секунда: через заключение Маастрихтского договора в 1992 году ЕЭС, Европейское экономическое сообщество, становится Европейским союзом. Дается клятва «всё более тесного политического союза», планируется введение единой валюты. Европа на полных парах движется к своему единству! Но едины ли США и Европа в отношении того, что должно происходить в Европе после 1989-го? К сожалению, нет! В 1989 году Европа и Соединенные Штаты жили и мыслили в двух различных реальностях: Соединенные Штаты – в имперской, рассчитанной на глобальное господство, европейцы же – в континентальной, в момент 1989-го направленной на европейский мирный порядок.

*

«Европе нужно дать душу». Жак Делор.

** U.S. President George H. W. Bush in a speech on May 31, 1989 (Mainz, West Germany).

Ужасы Первой и Второй мировых войн, той «второй тридца тилетней войны» с 1914 по 1945-й, помноженные на кошмар Холокоста кое-чему научили Европу относительно разрушительной силы имперских амбиций. В Европе уже после 1918-го, но не позднее 1945-го, было известно, что сила, примененная к другим, может, обернувшись, ударить по применившим ее. Что нельзя безнаказанно угнетать другие культуры и народы. Европа заглянула в бездну бесчеловечности. «Никакой войны никогда больше » — стало европейской мантрой. Европа как «мирный проект» – после 1989‑го также и на Востоке.

После многотрудных усилий по восстановлению, приложенных после 1945 года, в Европе, прежде всего, стремились к гражданской цивильности (Zivilität)¹. Европа мыслилась и понималась европейцами как мирный проект. Немецко-французская дружба рассматривалась как модель постепенного снятия всех линий разделения на континенте, и ее основные принципы предполагалось после 1989-го распространить и на европейский восток.² Об этом свидетельствует декларация, подписанная совместно федеральным канцлером Гельмутом Колем и советским генеральным секретарем Михаилом Горбачёвым 13 июня 1989 года. В сущности, каждая фраза этого заявления свидетельствует о желании этих государственных деятелей того времени повторить достижение по примирению и германо-французской дружбе уже применительно к Германии и Советскому Союзу. В этом документе записано: «Европа, больше всего пострадавшая от двух мировых войн, должна дать миру пример прочного мира, добрососедских отношений и конструктивного сотрудничества […]» Мы «считаем это своей первоочередной задачей […], опираться на исторически сложившиеся европейские традиции и тем самым способствовать преодолению разделения Европы».[³] Осуждалось стремление к военному превосходству и подчеркивалось, что безопасность может существовать только в неделимой форме.

Описывался будущий порядок безопасности, в котором через взаимный контроль гарантировалось бы, что все армии имеют только оборонительный, но не наступательный потенциал.

Возможность войны должна была быть фактически исключена. Институциональная переплетенность, экономическое сотрудничество и система договоров, структурно исключающих войну, – такова ведущая европейская идея с 1945 года!

Американское высокомерие

Но Соединенные Штаты смотрели на Европу 1989 года совсем по-другому. Им было безралично, объединится ли Европа, вернется ли континент к своим традициям или нет. Падение Стены и окончание холодной войны они рассматривали не в перспективе объединения Германии и Европы, а как победу своей империи над ее единственным равным конкурентом – Советским Союзом. Там, где европейцы мечтали о европейском единстве и преодолении войны, США прежде всего думали о последствиях падения Стены для политической власти. Почти одновременно с этим «падением» американо-японский философ Фрэнсис Фукуяма выдвинул тезис о «конце истории»: в будущем будет только одна цивилизационная модель, поскольку конкурирующая советская цивилизация теперь исчезла. Тем самым созданная США после Второй мировой войны либеральная культура, включая Голливуд и поп-культуру, становится-де единственной моделью высокоразвитой цивилизации для всего мира. Фукуяма провозгласил наступление мира, в котором больше не будет насущным вопрос конкуренции между идеологиями и общественными моделями. Вместо этого американская цивилизация обретет глобальное присутствие как неоспоримая манифестация современности и прогресса и предстанет как «естественный порядок».

Книга Фукуямы оказала огромное воздействие, но редко какая книга оказывалась настолько ошибочной. Тем не менее вера в нее была неколебимой: Запад полагал себя находящимся в конце истории⁴, отныне и навечно на стороне Добра . Высокомерный и миссионерствующий Запад⁵ собрался – не в первый раз в истории – предложить всем, как бесплатное пиво, некое, к тому же одномерное представление о демократии и либерализме западно-американского образца, если не сказать: навязать его всему миру. А то, что попутно одним махом окажутся сданы в архив и исконно конкурирующие концепты политического взаимодействия, произведенные европейской историей идей и внутренне переплетенные с европейскими представлениями о единстве, – такие как солидарность, связность (Kohäsion), общее благо, международное право, дипломатия, кооперативность, республика, христианское социальное учение, социал-демократия или даже социализм и коммунизм, – это станет очевидным лишь через пару десятилетий и политически сильно навредит, прежде всего, Европе.

США как «мировой полицейский»

Насколько по-разному интерпретировалось падение Стены в США и Европе показывает ставшая знаменитой статья американского политолога Чарльза Краутхаммера «Однополярный момент», опубликованная в журнале Foreign Affairs.6 Краутхаммер пишет в ней, что в обозримом будущем США будут единственной властью на всем земном шаре. А остальным государствам не остается ничего иного, как признать притязание США на лидерство.

Эссе Краутхаммера репрезентативно для образа мысли, который желал отвести Соединенным Штатам после холодной войны роль «глобального полицейского». На место Устава ООН с пятью постоянными членами Совета Безопасности ООН, обладающими правом вето и тем самым, из-за разногласий между собой, непрямым образом гарантирующими право на невмешательство во внутренние дела других государств, должен был прийти порядок, определяемый, прежде всего, США и их ближайшими союзниками. Это возглавляемое США международное сообщество, в основном западных государств, должно было в будущем получить возможность независимо от Совета Безопасности ООН действовать против стран, которые Краутхаммер называет «Weapon States» («вооруженные государства»). Под ними он понимал государства, приобретающие оружие массового поражения, включая системы доставки, позднее названные «государства-изгои». Однако эта проектируемая Краутхаммером роль США как «мирового полицейского» противоречила европейской традиции Вестфальского мира 1648 года. С того времени право на «невмешательство во внутренние дела страны» являлось краеугольным камнем международного права. Оно должно было предотвратить развязывание опосредованных войн (как, например, той же 30-летней войны 1618–1648 годов), поскольку затем их, вследствие вовлечения интересов слишком многих сторон, почти невозможно умиротворить. Замысел Краутхаммера был нацелен на устранение из международного права именно этого предохранительного механизма – со всеми вытекающими последствиями, вплоть до сегодняшней войны на Украине.

Примерно через десятилетие после статьи Краутхаммера право на невмешательство было фактически удалено из международного права через ряд инициированных США прецедентов (война в Югославии 1999-го, война в Афганистане 2001-го, война в Ираке 2003-го) и переинтерпретировано в «Обязанность защищать» («Responsibility to Protect»). Таким образом на место Устава ООН пришел «основанный на правилах порядок Запада»: международное право во имя Добра, которое толкуется США в одностороннем порядке.7

Европа планирует политический союз, США планируют следующую войну Итак, Фукуяма и Краутхаммер интерпретировали конец Советского Союза как победу в холодной войне. Когда 26 декабря 1991 года Советский Союз окончательно распался и красный флаг над Кремлем был спущен, внутри «вашингтонского кольца» и в университетах Лиги плюща инстинктивно согласились с ними. И уже 18 февраля [1992], то есть менее чем через два месяца после распада Советского Союза, Пол Вулфовиц, тогдашний государственный секретарь по политическим вопросам в Пентагоне, в проекте «Руководство по оборонному планированию на 1994–1999 годы» («Defense Planning Guidance 1994–99») прописывает новое определение американской внешней политики.⁸ Предложенное им новое определение позже стало известно как доктрина Вулфовица: «Наша первая задача, – формулируется там, – состоит в том, чтобы не допустить повторного появления нового соперника, будь то на территории бывшего Советского Союза, либо где-либо еще, который стал бы угрозой такого же порядка, как былой Советский Союз». Мы стремимся, продолжает Вулфовиц, «предотвратить доминирование любой враждебной державы в каком-либо регионе, ресурсы которого под консолидированным контролем могут оказаться достаточными для осуществления глобальной власти».⁹

Здесь уже вполне предъявлены основные черты американского взгляда на мир после холодной войны. Другими словами, через восемь недель после того, как конкурент США покинул мировую сцену, отдельные американские стратеги, как Вулфовиц, уже начали планировать следующую войну. США восприняли окончание холодной войны всего лишь как возможность подготовиться к следующему соперничеству. Идея долгосрочного преодоления геополитической конкуренции или идея объединенной Европы, которую Европа и Москва собирались реализовывать и для чего параллельно работали над договорной основой для совместной архитектуры безопасности в виде Маастрихтского договора о политическом союзе (1992) и ДОВСЕ (1991), – никогда всерьез не рассматривались в США.¹⁰ Россия не должна была получить ни единого шанса.