— С девятнадцатой по тридцать пятую[3].
— Если бы профессор Ницмюллер мог слышать наш разговор! Он был бы в восторге: прошло столько лет, а его ученица так хорошо помнит его предмет. У вас великолепная память, фрау Ларсон. И, конечно, запомнить какую-то легенду для вас не стоило никакого труда.
— Вы снова говорите о какой-то легенде? Что вы имеете в виду?
— Легенда, фрау Ларсон, это вымышленная биография. Ее придумывают для шпиона, прежде чем забросить во вражеский стан, — тоном учителя, втолковывающего простые вещи нерадивому ученику, произнес Дойблер.
— Вот как? Очень интересно!
— Я уже сказал вам: не переигрывайте, фрау Ларсон? Или как вас там?
— Нет, это действительно забавно, — весело сказала Астрид. — Как в шпионском фильме.
— Вот именно. В шпионском! — подчеркнул Дойблер. — А у всякого шпионского фильма есть конец, фрау Ларсон. Счастливый или трагический.
— Я больше люблю счастливые.
— Я не уверен, что конец вашего фильма будет счастливым.
— Почему, господин Дойблер? — стремясь сохранить беззаботный и чуть наивный тон, сказала Астрид.
— Потому, — все так же медленно и раздельно, как школьный учитель, которому надоело повторять одно и то же, продолжал эсэсовец, — что все у вас получается очень гладко. А я мог убедиться, и не раз, что люди, у которых на словах все получалось гладко, плохо кончали. Очень плохо, фрау Ларсон.
— Но ведь все, что я говорила, легко проверить.
— Конечно. Так беспардонно врать вы бы не стали. В ваших словах, наверное, есть доля правды.
— Я бы просила вас, господин Дойблер, выбирать выражения. Не помню, чтобы кто-нибудь из моих знакомых говорил мне — «врать».
— Я не ваш знакомый, фрау Ларсон! — не выдержав, рявкнул оберштурмфюрер. — А офицер контрразведки. А вы — подозрительная особа, задержанная в полосе военных действий германской армии. Без всяких документов к тому же, где ваш паспорт?
— У меня нет паспорта. Когда началась война, у меня взяли подписку о невыезде из Ростовской области, а паспорт отобрали. Взамен выдали удостоверение.
— Где удостоверение?
— Осталось в Ростове, в моей квартире.
— Кто отобрал у вас паспорт?
— НКВД.
— Значит, вы преследовались большевиками, какой ужас? — снова стал ерничать Дойблер.
— Напрасно вы говорите со мной таким тоном. Я надеялась встретить какое-то понимание, а вы… Вы просто… просто бессердечный чиновник! Издеваетесь надо мной! Кричите на меня! Вы говорите со мной, как с государственной преступницей! Известны ли вам такие слова — «презумпция невиновности»[4]?
— Довольно! — Дойблер стукнул кулаком по столу. — Я не для того здесь, чтобы слушать ваши нотации. Скажу вам, фрау Ларсон, что я начал уже почти верить вам, но когда вы заговорили об НКВД, о том, что вас преследовали… Посмотрите на себя! Вашим «товарищам» из НКВД надо было одеть вас попроще. Это пальто, шляпа… Вам, видно, неплохо жилось при большевиках.
— Большевики здесь ни при чем, — спокойно сказала Астрид. — Родственники присылали мне деньги. Изредка, правда, но присылали. Я купила это пальто в Торгсине.
— Что такое Торгсин?
— А вот это вам, офицеру контрразведки, специалисту по русским делам, — не без издевки произнесла Ларсон, — следовало бы знать. Торгсин — это закрытый магазин, где можно купить все на золото или валюту.
— Кто ваши родители?
— Отец владелец паровозостроительного завода. Мама… Просто мама.
— Значит, ваш отец плутократ[5]?
[3] Песни с 19 по 35 — песни о Нибелунгах.
[4] Юридический термин, означающий, что человек невиновен, пока его вина не доказана на суде.
[5] Гитлер говорил, что все зло на земле от коммунистов, евреев и плутократов (от греческого слова «плутос» — богатство).