– А, ясно, – сказала Элейн.
Тут я услышала у себя за спиной хруст: это она нашла фантики от «Пингвинов» у меня под подушкой.
– Это несправедливо по отношению к ребенку – есть так много сладостей, – сказала она, комкая фантики и унося их с собой вместе с ворохом моей одежды.
Справедливость? Она хочет прочитать мне лекцию о том, что справедливо, а что нет? Если бы мир был справедлив, у нас было бы еще несколько Боуи и хотя бы чуть-чуть поменьше Кардашьянов. Наши любимые комики и музыканты были бы до сих пор живы, а все террористы получили бы по яйцам – желательно сразу раковой опухолью. Все герои реалити-сериалов про выживших на необитаемом острове ушли бы обратно в океан и уже никогда оттуда не вышли. Вот это было бы справедливо.
Если бы мир был справедлив, людям вроде меня не позволялось бы иметь детей. Я была бы бесплодна, как пустыня Гоби. А я не бесплодна, вы заметили? Все, что я делаю, идет этому младенцу во вред. Я не занимаюсь спортом, не питаюсь нормально, не планирую его будущее. Ем слишком много «Пингвинов». По мнению Элейн, у моего ребенка уже сейчас должна быть оборудованная детская, полный гардероб марки «Жожо Маман Бебе» и личный сберегательный счет.
Конечно, вслух ничего этого я не сказала. Я вообще теперь стараюсь в присутствии Элейн по мере сил помалкивать. Во-первых, она все равно не слушает, а во-вторых, она такая зануда, что у меня из-за нее падают электролиты в крови.
Теперь Брэкстоны-Хиксы нападают на меня каждый раз, когда я даже просто думаю о Сандре Хаггинс, так что я постепенно приучаю себя к осознанию, что придется мне держаться от нее подальше, как бы отчаянно ни хотелось до нее добраться.
Ай!
Осилила поход в «Теско». Ничего примечательного, если не считать, что я постоянно пержу. Видимо, что-то съеденное относится ко мне с презрением. Один раз газы вырвались из меня у полки с маслом «Лурпак», я сделала полный круг, вернулась за молоком, а пук по-прежнему никуда не делся – висит в воздухе, как дементор.
Ну, в общем, сегодня Жерико явилась к нам домой с моим старым товарищем – сержантом Пузаном из «Бриолина». И с этого момента все прямо понеслось на бешеной скорости.
– Я бы хотела, чтобы вы проследовали со мной и моим коллегой в участок. Надо прояснить несколько моментов.
– Каких еще моментов?
– Кое-что, необходимое для расследования преступлений, которые предположительно совершил Крейг.
Она зависла над словом «предположительно», как будто это был крутой обрыв.
– Нам нужно получить от вас официальные свидетельские показания, вот и все.
– А здесь это сделать нельзя?
– Мы бы хотели записать ваши показания на пленку, если вы не возражаете. – Это был не вопрос. – К тому же мы знаем, какому стрессу подвергают наши визиты миссис Уилкинс. Возможно, сегодня вы предпочтете избавить ее от излишних тревог и проследуете за нами?
Черт. Черт. Черт. Черт. Черт. Подожди, сначала надо понять, что там они откопали.
Из кухни раздался голос Элейн:
– Рианнон, кто это пришел?
– Свидетели Иеговы, – крикнула я в ответ, после чего опять обратилась к Жерико и ее другу: – Если я арестована, ей лучше об этом узнать. А мне понадобится адвокат.
– Нет, Рианнон, вы не арестованы. И в отделение вас приглашают не для этого.
Я наплела Элейн что-то о встрече клуба «Рожаем вместе», о которой я напрочь забыла, и поехала с копами.
По субботним пробкам дорога до Бристоля заняла целых три часа. Ни один из полицейских за все время пути ни разу со мной не заговорил. Пузан предложил мне мятный леденец, и все. У них даже радио в машине было выключено.
Когда мы наконец приехали, меня поместили в серую комнату для допросов, где я битых два часа пересказывала все ту же хрень, которую уже им сообщала: имена ближайших друзей Крейга, как долго он знал моего отца, в каких они состояли отношениях. Сколько раз я ездила домой к Лане. Проиграли мне видеозапись с камер наблюдения – отчетливую, как стеклышко: иду по городу в сторону ее дома, в одной руке – пластиковый лоток с рисовыми кексами, в другой – цветы.
– Что в коробке? – спросил Пузан, посасывая леденец.
– Кексы. Я испекла ей кексы.
– Какие?