— Сам ты разбойник! Бегаешь с топором, на честь мою покушаешься!
Он ухмыляется и наклоняется настолько близко, что наши дыхания смешиваются. Глаза в глаза, отчего я теряю связь с реальностью.
Запах Хитэма окутывает меня нестерпимым жаром, воздух вокруг нас уже буквально кипит.
Соль мужского пота смешивается с изысканным кипарисом и амброй в суровый коктейль, непостижимым образом делая аромат моего истинного ещё притягательней.
— Можешь врать себе дальше, — вкрадчиво говорит, почти касаясь моего уха губами, — но меня не обманешь. Моя близость тебя волнует, Эллль…
Он, к сожалению, прав. Моё сердце бьётся о рёбра так, будто скоро их выломает.
Перед глазами расплываются тёмные круги, а по телу прокатывается обжигающая волна. Оседает в ногах и бедрах опасной, приятной тяжестью.
Щекочет между ног, натягивает все нервы до предела, и мне… мне хочется чего-то ещё. Большего, чем пустые угрозы.
— Да как ты смеешь так меня оскорблять! — рычу и толкаю Хитэма в грудь, позволив себе к нему прикоснуться.
И вздрагиваю. Потому что его грудная клетка не просто горячая — она реально пылает!
В глазах плещется магия, под кожей начинают просвечивать огненные вены. Дракон вот-вот вырвется на поверхность, и нашему общению придёт конец!
Вычислить происхождение после этого не составит труда: в любой библиотеке ответ есть.
— Ты как себя чувствуешь? — испуганно шепчу, хватая Хитэма за скулы и не позволяя ему опустить взгляд. — Ты весь горишь, это не шутки. У тебя температура!
Вижу, как он собирается ввернуть пошлую шуточку на слове «горишь», но к концу предложения уже хмурится. Пламя в глазах и венах гаснет: как же легко его отвлечь.
— Температура? — спрашивает озадаченно, словно понятия не имеет, что это.
Ну да, драконы крайне редко болеют.
— Воспаление, — киваю уверенно. — Нужно обработать раны на твоей голове, от кошачьих когтей может быть заражение!
От моих заявлений Хитэм в ступоре. Садится прямо, ощупывает голову, морщится.
Пользуюсь свободой и бегу за целебными бальзамами. Они выставлены на стеллаже за печью в маленьком чулане.
Возвращаюсь с тампоном и бутыльком. Взглядом приказываю мужчине не шевелиться, и он замирает покорно.
— А может не надо? — шипит, когда рану щиплет — я обрабатываю царапины спиртовой настойкой. — На мне всё и так заживает как на собаке. Да и температура уже упала.
Вытягивает руку, сжимает и разжимает кулак. Смотрит на свои перекатывающиеся мускулы, будто старается что-то в себе почувствовать…
И я понимаю, что моя миссия провалена: он так быстро восстанавливается, что назавтра уже нащупает своего дракона.
— А что с твоей памятью? — осторожно спрашиваю, промакивая почти зажившие царапины, явно не нуждающиеся в лечении.
— О, я сегодня уже раза три ловил себя на том, что вспоминаю! — оживляется, а у меня сердечко в комочек сжимается.
Начинает рассказывать что-то про море и полёты, а у меня вся душа в болезненный жгут сворачивается.
Значит, на этом всё? День-два — и он себя вспомнит?
А дальше что? Зачтёт, что я вылечила его, и оставит в покое? Или потащит, как собирался, в свою постель?
И то, и другое причиняет мне сильную боль.
В голову лезет очень, очень плохая идея, и я поначалу её отбрасываю. Но она настырная, привязалась как банный лист. Мозги клюёт и клюёт.