— Не мягкое? — уточнил Манн.
— Это не могло быть телом человека, например, — объяснил Макс. — Когда тащат тело, звук глухой, а это был такой… я бы сказал, деревянный, со стуком.
— Что-нибудь еще? — спросил Манн.
— Что-нибудь еще, — задумчиво повторила Хельга и добавила: — Да. В том смысле, что никто из квартиры Альберта не выходил. Я имею в виду всю ночь, а не только период времени с одиннадцати до половины первого.
— Как вы можете быть в этом уверены? — удивился Манн. — Вы сами говорите, что спали.
— Хельга спит очень чутко, — вместо жены объяснил Макс. — Просыпается от любого шума. Я-то сплю без задних ног, а чаще и без передних, если вы понимаете, хе-хе, что я имею в виду. У Альберта очень гулкая дверь. Она не скрипит, но захлопывается с таким шумом… Не пушечный выстрел, конечно…
— Но я всегда просыпаюсь, когда от соседа уходят гости, — вмешалась Хельга. — А это бывает довольно часто…
— Бывало, — поправил Манн.
— Что? Да, вы правы. Никак не привыкну, что о бедном Альберте нужно говорить в прошедшем времени. Позавчера дверь ни разу не открывали — до утра, пока не пришла уборщица.
— Разве нельзя открыть и закрыть дверь так осторожно, что…
— Невозможно! Даже если придерживаешь рукой — я не пробовала, но Альберт мне говорил, когда я ему жаловалась на стук, — все равно в последний момент…
— Понятно, — пробормотал Манн. — Никто к господину Койперу не приходил и никто не уходил, начиная с одиннадцати.
— Точно, — в унисон сказали Хельга и Макс.
— И господин Койпер, будучи в одиночестве, зачем-то передвигал по квартире тяжелый шкаф.
— Именно, — сказал Макс. — Странно, верно?
— Это было…
— Минут двадцать первого. Это точно, потому что вскоре мы выключили телевизор…
— Скажите, а это мог быть не шкаф, а, скажем, тяжелый мольберт? Ведь господин Койпер был художником, мастерская его находится в квартире…
— Мольберт? — Макс надолго задумался, будто сравнивая возникавшие в памяти звуки. — Пожалуй. Но не обычный мольберт, а большой, есть у Альберта такой, но зачем его двигать ночью? То есть я хочу сказать, что по ночам Альберт никогда не работал. Он говорил мне, что после шести вечера не способен держать кисть. Просто все из рук валится. По утрам — другое дело. Рука, как говорится, тверда…
— К господину Койперу часто приходили гости?
— Каждый вечер, — сказала Хельга. — Он любит… любил поболтать за бокалом вина, но не позже десяти часов. Он жаворонок, ложится… ложился рано.
— Но иногда, — напомнил Манн, — вы все-таки просыпались по ночам от того, что наверху хлопала дверь?
— Очень редко. Поэтому я и не настаивала на том, чтобы Альберт что-то со своей дверью сделал, чтобы…
— Редко, но все-таки… Это были припозднившиеся гости или господин Койпер выходил подышать свежим воздухом?
— Ни то ни другое, — уверенно заявила Хельга. — Я бы услышала шаги на лестнице или лифт. Поздняя ночь, каждый звук… Нет, просто хлопала дверь — и все.
— Вам не казалось это странным?
— Нет… Я не задумывалась, честно говоря. Просыпалась от стука, несколько минут лежала, прислушиваясь, а потом опять засыпала.
— Наверно, — предположил Манн, — господин Койпер зачем-то выглядывал на лестничную площадку? Убедиться, что за дверью никого нет?
— Ну… — Хельга пожала плечами. — Это уже предположение, верно? А вы хотите, чтобы мы излагали факты? Предположения — ваша работа.
— Спасибо, — сказал Манн, вставая.