Голос — хриплый, почти звериный. Но её.
Я рванул плиту, видя ее, перепуганную, растрёпанную среди смятых цветов.
В этот момент внутри что-то дёрнулось, да с такой силой, словно собралось вывернуть мне грудную клетку. Я чувствовал рёв. Рёвёл дракон: “Моя! Она моя!”.
Я не мог понять, что происходит, как вдруг увидел на её шее золотую печать. Она проступила сквозь тонкую кожу, а я пытался сдержаться, чтобы не броситься и не обнять её.
— Вот! Я же говорил! — закричал Джордан, и в его голосе — не просто радость, а облегчение, граничащее с плачем. — Она жива! Жива!
“Жива!” — это слово ударило, как пульс в моей груди. И мир сузился до неё одной. До её взгляда, до её поворота головы, до её ладони, которая прикрыла золотой знак.
— Особый дар, — произнёс я, словно пытаясь осознать случившееся.
Дракон внутри рванул так, что я пошатнулся — не от слабости, а от того, что кровь закипела в жилах. Он рвался к ней, хотел обнять, прижать к себе, задыхаться ею, её телом, её запахом волос, её губами…
Она пыталась встать — и упала.
Платье, это проклятое, обвило её, как цепи, которые я сам надел, когда подписал приказ хоронить её «как положено».
— Ай! — вырвалось у неё.
Боль ударила мне в грудь, будто я сам ударился о камень.
Я схватил её за руки, за плечи — не чтобы поднять, а чтобы удержать. Чтобы убедиться, что она не исчезнет снова. Что это не сон, не галлюцинация, не кара за то, что я желал её смерти.
Но она вырвалась.
Резко. Яростно.
Жемчужины посыпались на пол — как слёзы, которые я не пролил.
— Убери свои руки! — прошипела она, и в этом голосе была не ненависть.
Была обида.
Глава 17. Дракон
Та самая обида, что рвёт душу изнутри, потому что ты знаешь — заслужил. А я заслужил. Я знал это. Я и подумать не мог, что все так обернется.
Она смотрела на меня — не с презрением. С разрушенной надеждой.
И в этот момент я понял, что она не верит, что я могу любить. Потому что я никогда не показывал. Никогда не говорил о любви. Для меня любовь была дешевкой.
“О, дорогая, я люблю тебя! И твои золотые ручки! Посмотри, какую красоту ты сделала!”, — слышал я голос мамы возле зеркала.
Когда у нее было чудесное настроение и намечался бал, она любила всех. И горничную, и швей, и дворецкого, и гостей. “О, как я люблю тебя, Дио!”, — улыбалась она, целуя меня в щеку.
А я понимал, что она любит всех. Для нее это слово — пустой звук. Что-то, что заполняет место в предложении между словами.
— Теперь я ценная? — спросила она, и в голосе — горечь, как миндаль в чашке с ядом. — Теперь, когда на мне знак магии, можно обнимать?
Я не ответил.
Потому что не магия важна. Не знак. Не дар.
Важна она. Дракон сходил с ума, требовал ее. Он готов был на все, лишь бы заполучить ее…
— Ты даже не подал руки… — прошептала она, и слёзы катились по щекам, как раскалённый металл. И я чувствовал, как каждая ее слезинка выжигает мне душу, словно капли яда, стекающие вниз. — А мне хватило бы слова: «Я рядом».