Ожоги сердца: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Эти слова сына растрогали меня чуть не до слез.

Из уважения к памяти моего отца по предложению командора мы решили провести здесь еще одну ночевку. Благодатное место: воздух — дыши не надышишься, вода — пей не напьешься, и ягод, и съедобных трав вдоволь, за глаза. Условились не расходовать больше одного сухаря на человека в день и пожить хоть сутки на подножном корму, как жилось мне в детстве в годы бесхлебицы.

Мы как бы предчувствовали, что доброго клева хариусов не будет, придется лишь мечтать о наварах ухи и жирных тешках тайменя: впереди много ям, которые наверняка загадили браконьеры ядовитыми осадками взрывчатки.

Так и случилось. Ни в Щеках, ни в Девяткине, ни в Калчанах, ни в Ревунах — так называются места, где мы останавливались на дневки и ночевки, — нам не удалось полакомиться свежей рыбой.

Мы вошли в зону опустошенных заводей, богатых в былую пору хариусами и тайменями. Опустошенных злыми людьми, хапугами…

— Двуногие звери, варвары! — так назвал браконьеров возмущенный Виталий Банников.

Он возмущался и одновременно вдохновлял нас своим оптимизмом, когда мы вдруг обнаружили, что у нас не хватает провианта и курева до конца пути.

— Ничего, без курева никто не умирал, — говорил он, — а недостаток провианта восполним самовнушением: «Сыты и накурены».

И напрасно я опасался за него. Будто забыв о больной ноге, он сноровисто устанавливал палатки, таскал корни, рубил их для ночного костра, и попробуй отстать от него, стыдно будет перед самим собой…

Предусмотрительный командор извлекал из заначки флагманской лодки две банки тушенки на всех, и мы принимались варить «кондер» — смесь разных съедобных трав, включая крапиву, корешки дикого лука, морковника, стебли черемши — и наполняли желудки отменно вкусным и сытным хлебовом. За сутки до высадки в Московке — конечном пункте нашего похода по голубой тропе тайги стали попадаться делянки кедровых лесов, и недостаток сухарей восполнился кедровыми орехами. Мы воспряли. На таком сдобном хлебе — так называют таежники кедровые орехи — можно жить припеваючи целые недели.

Показались крайние домики Московки. Почему этот таежный поселок в живописной долине назвали Московкой, никто не знает. Но сколько я помню, здесь всегда было людно. С верховья, с больших и малых ключей, богатых золотоносными песками, сюда каждую осень стекались старатели на зимовку. Здесь же была перевалочная база «Золотопродснаба» — склады, магазины, золотоскупка. И кипел, гудел поселок — столица зимнего отдыха старателей — песнями, плясками почти в каждом доме и в клубе. В морозные ночи рождественских и крещенских праздников вспыхивали яркие костры перед крутым перекатом реки, где вода никогда не покрывается льдом. Туда стекались люди, водили хороводы вокруг костров, как бы празднуя победу незамерзающего переката над лютующими морозами. У костров люди не мерзли, и спирту хватало.

Перед причалом, возле канатного моста через реку, нас окликнул знакомый Виталию Бобешко мужчина — начальник участка Урюпинского леспромхоза. Рядом с ним стояли четыре женщины. Румяные, в джинсах, модных куртках, какие не всегда найдешь в московских универмагах, и мои спутники приободрились, повеселели.

— Московка, Московка — столица таежной красоты, — не удержался Виталий Бобешко.

Я посмотрел в глаза своих спутников, верных друзей, находчивых, дружных и учтивых. С такими можно пройти и десятки Бандитских перевалов и Мертвых ям, включая испытания голодом. И тут же заговорила со мной моя память. Вот суть этого разговора. «С чего началась твоя подготовка, а это значит, твоего поколения, твоих юных друзей в том же Талановском пионерском лагере к тем испытаниям, которые довелось выдержать в годы войны?» — спросила она. Я промолчал. Она ответила: «Это тайна твоей памяти, и не робей извлекать из нее воспоминания о горьких неудачах и промахах. Ошибки всегда учили и учат людей не повторять их».

ГЛАЗА, ГЛАЗА…

(Продолжение первой главы)

Я и сейчас содрогаюсь, вспоминая иглу шприца перед глазами.

После серии уколов исчезла сдвоенность предметов. Вместо десяти пальцев на одной руке я стал видеть снова пять. Тревожило другое — сокращение поля зрения. Причина — умирание зрительного нерва. Восстанавливать работу нервных волокон еще никто не научился.

И тут надо признаться: я сам виноват, не придавал значения периодическим приступам глаукомы. Она, коварная злодейка, зажимала нерв, душила его до потери чувствительности света. Затем слишком долго я тянул, избегал, увертывался от операции. Хитрил против себя. Теперь казнюсь…

Лечение в специальном санатории не давало ожидаемых результатов. Поле зрения продолжало сокращаться. Повышенное внутриглазное давление ускоряло этот процесс. Потребовалась повторная операция. Иначе обострение болей, ампутация глаза, замена его стеклянным протезом. Решился и на повторную. Но это не значит, что я шел вторично к операционному столу запросто, без волнений. Ничего подобного. Шел и вспоминал броски в атаку. Первый бросок незабываемый. Все последующие давались все труднее и труднее, потому что знал — постоянному везению верить нельзя. Так и случилось — поймал в голову осколок немецкой мины. То было в октябре сорок второго у подножия Мамаева кургана. Поймал, и теперь, через столько лет, тот осколок заставляет ложиться на операционный стол.

…Шла подготовка к отражению очередного наступления противника на северные склоны кургана. Я пробирался во вторую роту своего батальона. Мне предстояло проскочить в окоп боевого охранения. Уже приготовился подняться на бруствер и… запнулся. Нет, не запнулся. Чьи-то сильные руки схватили меня за ноги и сдернули на дно окопа.

— В чем дело?! — возмутился я.

Ротный наблюдатель, сдернувший меня на дно своей стрелковой ячейки, молча поднял над бруствером лопату, и она тут же со звоном отлетела назад. Наблюдатель, ничего не говоря, поднес ее к моим глазам. В полотне лопаты светились две свежие вмятины. Затем он поднял черенок лопаты, который через считанные секунды был расщеплен разрывной пулей: губительный, до предела плотный огонь вели гитлеровские пулеметчики. Подавить их должны были наши батареи, расположенные за Волгой. Ожидался залп «катюш» в момент появления гитлеровцев на нейтральной. Но об этом не знали бойцы из боевого охранения, которых следовало отвести назад до залпа. Посылать за ними кого-то вместо себя я не собирался. Но наблюдатель, зная скрытый ход к боевому охранению, по-прежнему ничего не говоря, пополз вперед. Я за ним. Он будто нечаянно дважды ударил меня ногой по каске: дескать, отстань. Каска слетела с моей головы, но я не отстал от него.

Добрались до боевого охранения. До начала удара нашей артиллерии остались считанные минуты. Торопливый отход боевого охранения заметили вражеские минометчики. Мы были уже в лощине, но и здесь нас достали мины.

Осколки немецких мин злые. Они разлетаются настильным веером и скребут, скребут землю. Как бы плотно ни прижимался к земле, от них трудно уйти невредимым. Командир боевого охранения и мой молчаливый проводник ползком поволокли меня к воронке от бомбы.

— Прочь! Прочь! — заорал я.

И они, кажется, обрадовались тому, что я не потерял сознание и подсказываю верное решение — не группироваться возле меня, не превращать себя в легкоуязвимую цель. Следовало готовить людей к решительному броску из зоны огня.

Они так и поступили.

В медпункте фельдшер бритвой очистил левую сторону моей головы от слипшихся волос, и вскоре на мою ладонь лег буроватый осколок. Он был похож на расплющенный желудь с колючими краями. «Благо плашмя пришелся, — сказал фельдшер, — иначе могло быть хуже…»

Рана была засыпана белым стрептоцидом, и через сутки я вернулся в строй.

Тогда я не думал и не мог предполагать, что тот гадкий осколок заставит меня теперь так часто вспоминать его.