— Собери всех, кого можешь, в штурмовую группу. Мы попробуем прорваться к высоте на ее деблокаду. Нанесем удар в основание немецкого клина, который давит на высоту Громова, пытаясь отрезать ее от нас. Там до сих пор остатки роты отчаянно сопротивляются, и наш решительный удар может переломить ситуацию. Попробуем пробиться к своим…
Сам он в этот момент подумал: «Или же… мы просто умрем там вместе с ними, как крысы в ловушке».
Ершов смерил его долгим взглядом. Это казалось безумием. Шансов для прорыва к высоте почти не оставалось, но и спорить с особистом, внезапно заменившим собой погибшего комбата, Ершов тоже не собирался.
— Немцы уже между нами и высотой, — заметил он, указывая на карту.
— Да. Но там перелесок и овражек. Если быстро ударить по краю болота, то шанс прорваться есть. Немцы не успеют закрепиться, — сказал Орлов.
— Хорошо, — хрипло согласился Ершов, поправляя ушанку с красной звездой.
— Командуй сбор! Только скажи людям, что не для отхода. Для удара.
Ершов поспешил к мерзлым окопам, а Орлов, прихватив свой ППШ, пошел следом. Его миссия наблюдения за Ловцом внезапно обрела новый, страшный смысл. Теперь ему нужно было не изучать загадочного снайпера, а попытаться спасти его, чтобы сохранить для командования эту невероятную загадку. Или, на худой конец, не дать ему и его уникальным приборам, откуда бы они ни были, попасть в руки немцев. Операция «Ночной глаз» вступала в новую фазу.
Глава 20
Каждый выстрел, каждый щелчок затвора «Светки» отдавался в сознании Ловца странным, горьким эхом, словно отражением реальности в его сознании. Реальности даже не этого февральского морозного дня, не вонзающейся в небо черной стены дыма над горящей деревней Иваники и не оглушительного грохота немецких орудий. Это было эхо воспоминаний попаданца, принесенных из будущего. Из тишины и спокойного свечения экрана монитора, где когда-то, в другой жизни, он сам, тогда еще подросток, на долгие часы погружался в историю этого самого «Ржевско-Вяземского выступа» в годы Великой Отечественной. В историю, которая для него тогда была далеким прошлым, где когда-то погиб его дед, а сейчас неожиданно сделалась страшным настоящим.
«…Я убит и не знаю — наш ли Ржев наконец?..» Строчки Твардовского, выученные еще в школе, крутились в голове Ловца навязчивой, зловещей музыкой. Он стрелял в очередного немецкого унтера, который пытался повести в атаку новую цепь пехотинцев, а видел не только его искаженное лицо, а строки из какой-то исторической статьи или мемуаров: «Все поле до горизонта, сколько хватало взгляда, сплошь было усеяно трупами молодых красноармейцев…»
Казалось невероятным, но Николай Денисов, его дед, сейчас лежал рядом, целясь в другого немецкого унтер-офицера, и Ловец поймал себя на мысли: «А, может, этот парень на прицеле у Коли — один из тех, о ком писал в письме, опубликованном через годы после этой войны, какой-то немецкий ефрейтор: 'Часто те, из подкрепления, жили только часы, пока этот ад не перемалывал их или же не выплевывал назад покалеченными или просто ранеными…».
Ловец зарядил в «Светку» очередную обойму, и на секунду перед глазами встал не дым боя, а сухая, академическая фраза из какой-то монографии: «Ржевско-Вяземский выступ образован в результате неудачных наступательных операций Красной Армии зимой-весной 1942 года». Но, он хорошо понимал, что все происходящее вокруг него — не какая-то абстрактная «неудачная операция», а суровая реальность! Вот она, эта «неудача» — вонзается в землю с воем танковых снарядов, вздымая фонтаны мерзлой грязи совсем рядом. Вот она ползет серыми шинелями по глубокому снегу заснеженного поля, и он, Ловец, методично, как конвейер, отправляет в вечность немецких командиров нижнего звена одного за другим. Он сам теперь превратился в часть этой гигантской, бесчеловечной мясорубки, которую потом историки назовут одним из самых кровопролитных и бесплодных сражений войны.
«Атаки проваливались, но советские командиры не пытались найти другое решение… Они вновь и вновь бросали людей и танки вперед на том же участке…», — вспомнил Ловец строчку из воспоминаний какого-то немецкого офицера. Именно это и происходило сейчас, но с другой стороны. Немцы, озлобленные потерей высоты, бросали вперед пехоту волна за волной, не считаясь с потерями. Так же, как это делали наши под Ржевом в том же 1942-м. Сейчас та же самая страшная логика позиционной бойни присутствовала и с немецкой стороны: взять холм ценой любых потерь. Только теперь он был тем, кто срывал эти бессмысленные попытки. Он снова ощутил себя особым спецом, кого бросают на передний край, чтобы заткнуть дыру в обороне и остановить врага. Тем, кто должен выстоять любой ценой, сорвав вражескую атаку.
Он взглянул на Николая. Юное, сосредоточенное лицо ворошиловского стрелка, прицелившегося в очередного «фрица», навеяло еще какую-то строку из описаний боев: «Молоденькие ребята из Сибири в новеньком зимнем обмундировании лежали мертвыми, образуя валы из трупов напротив немецких пулеметов…» Его дед был одним из таких «молоденьких». Пусть он и не из Сибири, а из Москвы. И Ловец еще раз подумал, что не даст этому парню, своему предку, который теперь очутился рядом, стать строчкой в мемуарах или «безымянным бугорком на вспаханном снарядами поле». Он вырвет его из этой скорбной статистики потерь!
Пока жив, он не допустит… Но, могут ведь убить и его! Об этом попаданцу живо напомнил очередной разрыв немецкого снаряда и еще несколько осколков, ударивших по бронежилету. Пока попадали только в защищенную часть тела, и Ловец снова поблагодарил удачу. Он почему-то верил в нее, успокаивая себя с самого момента переноса сквозь время тем, что раз уж судьба послала его сюда, то есть в этом, наверное, и какая-то высшая цель. А раз так, то эта самая судьба его должна хранить от смерти, пока он не выполнит то, ради чего заброшен сюда. Возможно, он еще изменит ход исторического процесса? Впрочем, сейчас Ловцу некогда было рассуждать. Удержаться бы на этой безымянной высоте 87,4, выжить самому и спасти своего молодого деда, какие уж тут изменения истории…
Они выходили из Иваников некрасиво — не строем, не цепью, а вразброд, сбиваясь кучками. Их было около шестидесяти человек — все боеспособные, кого Ершову удалось собрать наспех. Орлов шел вместе с передовой группой, молчаливый, сжатый, как пружина, его молодое лицо в очках на морозном воздухе казалось вырезанным из бледного мрамора. Позади оставалась деревня, вернее, дымящиеся скелеты ее домов и приглушенные крики тяжело раненых в палаточном лазарете на краю пепелища, которых они не имели возможности ни эвакуировать, ни оперировать на месте, потому что не было тут на передовой ни одного хирурга, а только санинструкторы.
Оставив на позициях у деревни самых немощных бойцов из остатков батальона, тыловиков и легко раненых из тех, кто, получив пулю или осколок, остался в окопе, прокопанном не столько в мерзлой земле, сколько в снегу, они выдвигались по дну неглубокого оврага, начинающегося за деревней от края болота. Эта складка местности, укрытая от прямого наблюдения со стороны немцев молодым ельником и промерзшим кустарником, позволяла подобраться почти вплотную к вражескому флангу.
Слева от них, за непрочной стеной чахлого перелеска, гремела основная схватка — там немцы наседали на правый фланг высоты, на траншеи роты Громова. Орлов намеренно вел группу в обход, целясь в стык между двумя немецкими штурмовыми группами. Это была авантюра, но другого шанса не просматривалось. Нужно неожиданно вклиниться, вызвать панику. И, пока немцы разберутся, что к чему, прорваться к своим. Каждый шаг по заснеженной земле отдавался в сознании Орлова отчетливым щелчком — так тикают последние секунды перед взрывом.
Внезапно воздух над их головами прорезал знакомый звук самолета. Орлов поднял голову, машинально хотел объявить воздушную опасность, но увидел на крыльях красные звезды. То был «Ил-2». Штурмовик пролетел очень низко, на бреющем, не стреляя, словно призрак. Он быстро прошел над деревьями и улетел так же внезапно, как и появился. Словно и не было.
Радиосвязь работала. И прежде, чем решиться на отчаянную атаку остатками батальона, Орлов настоятельно просил начальство шифровками прислать подкрепление, докладывая о том, что присланных сил недостаточно, чтобы закрепить за собой высоту, отбитую ротой Громова. Угрюмов обещал… Но, помощь все не приходила. И, зная критическое положение, сложившееся вокруг Ржевско-Вяземского выступа, Орлов сильно сомневался, успеют ли помочь? После успешного контрнаступления под Москвой, ресурсы оказались истощены по всему фронту, а немцы оборонялись очень упорно, окружая на отдельных участках силы Красной Армии.
«Ничего, мы выиграем время, — подумал Орлов с ледяной ясностью. — Пусть даже и станем той самой жертвой, которая отвлечет хищника. Лишь бы нас фрицы не заметили заранее». Тут, словно подтверждая его тревожные мысли, из-за перелеска прямо перед ними выполз немецкий обоз — человек семь. Солдаты вермахта с карабинами шли, ведя за собой двух лошадей, тащивших сани, нагруженные ящиками. Похоже, подносчики боеприпасов для минометчиков слегка заблудились.
Столкновение было мгновенным и жестоким. Старший лейтенант Егор Ершов, который шел одним из первых, не раздумывая, дал длинную очередь из ППШ, срезав двоих немцев, бредущих впереди. А бойцы старлея, подгоняемые отчаянием, ринулись вперед не с криком «Ура!», а с глухим, почти звериным рыком. Ошеломленные столь внезапным нападением немцы, застигнутые врасплох, не успели организовать оборону. Завязалась короткая и жестокая рукопашная, в которой оставшихся фрицев просто забили прикладами.
Через пару минут все было кончено. Вражеские обозники уничтожены. Но и скрытность выдвижения отряда исчезла. Сверху, с гребня оврага, послышались крики на немецком, затрещали выстрелы. Их обнаружили.
— Вперед! Бегом! — закричал Орлов. — До высоты триста метров! Только вперед!
Ершов увлек людей за собой, выполняя команду особиста. Очкарик с ППШ в руках, наделенный особыми полномочиями, казался фронтовику не менее страшным в своей решительности, чем немцы. Потому старший лейтенант попер вперед по снегу, словно ломовая лошадь. За ним бойцы выскочили из оврага в перелесок, расстреливая по дороге немецких стрелков из группы прикрытия, затаившихся среди деревьев.
За узким перелеском открывался вид на открытое поле, пересекавшее немецкий путь наступления между этим перелеском возле оврага и высотой, на которой продолжала обороняться рота Громова. Они шли на помощь, надеясь на внезапность. Только теперь они и сами оказались обнаруженными, а открытое пространство за перелеском не позволяло спрятаться.
Справа, метрах в двухстах, залегшая немецкая пехота разворачивалась к ним, строча из пулеметов. Но слева, с высоты, по-прежнему доносились частые выстрелы — оборона там все еще держалась. А Ловец и его снайперы, видя замешательство в немецких рядах и попытку помощи от остатков батальона со стороны деревни, усилили огонь, пытаясь подавить фланкирующие пулеметы.
Как только ближайший пулемет замолчал, Ершов побежал вперед, снова подняв за собой залегших на краю поля красноармейцев личным примером. Орлов не разделял его порыв. Все-таки командиру не годилось так геройствовать, бежать впереди под пули. Но, наблюдая такую храбрость, особист не хотел делать старлею сейчас никаких замечаний. Орлов понимал, что напряжение момента достигло своего апогея. И от решительности командира в этот миг зависел успех всей атаки.
Пока Орлов бежал в атаку, время словно бы спрессовалось для него, и, слыша свист пуль вокруг себя, он думал о том, что настоящая война не в кабинетах, а на передовой измеряется не в цифрах отчетов, а вот в этих шагах пехотинцев, — увязающих в снегу и грязи шагах бойцов, которые идут навстречу смерти под вражеским огнем, зная, что многих из них убьют. Это не марш и не спорт, а жестокая необходимость и самопожертвование тех людей, которые отмеряют, быть может, последние метры земли под своими ногами, готовые погибнуть ради того, чтобы другие соотечественники выжили, чтобы до них не добрался враг. И сейчас бегущий в атаку Орлов становился тем, кто идет на смерть, и окончательно переставал быть тем, кого считают «тыловой крысой». В этом был весь ужас и вся правда войны, которую он впервые прочувствовал настолько остро.