— Понятно, — кивнул Николай, но его взгляд все еще скользил по загадочным устройствам. — Наши ученые, наверное, такие же полезные приборы сделают после войны для народного хозяйства, когда победим и вернемся к поступательному строительству коммунизма.
Ловец отвернулся, делая вид, что копается в рюкзаке. Эта фраза, сказанная с такой простой и несокрушимой верой, обожгла, как раскаленное железо. Знал бы он, что будет на самом деле! Какой уж там коммунизм, одна бравада, закончившаяся полным развалом СССР!
— Да, — хрипло пробормотал Ловец. — После войны… много чего будет. Но нам сперва до победы надо дожить.
Смирнов, разливая чай по кружкам, многозначительно переглянулся с Ветровым. Он-то, как бывалый опер НКВД, которым служил еще до войны, уже чувствовал неладное в поведении своего неформального командира, его необычную скованность, появившуюся в присутствии новенького рядового стрелка.
Все то утро Ловец провел, балансируя внутри себя словно на лезвии ножа, стараясь не скатиться в эмоции. Внешне он был строг, точен, немногословен. Показывал Николаю сектора обстрела с их высотки и маршруты проходов в сторону немцев, учил вычислять ловушки на местности, объяснял систему условных сигналов, утвердившихся уже в их группе, и порядок отхода. Попаданец по-прежнему действовал профессионально и безупречно. Но внутри у него все сжималось в тугой, болезненный узел каждый раз, когда он ловил на себе прямой, доверчивый взгляд крупных серо-голубых глаз своего очень молодого деда, выслушивая его наивные вопросы.
Николай, видимо стараясь побыстрее влиться в новый боевой коллектив, спрашивал о чем-то, не связанном с войной:
— А вы, товарищ Ловец, до войны кем были? Каким спортом занимались?
Ловец чуть не ляпнул, что биатлоном, но вовремя вспомнив, что только в 1954 году Международный олимпийский комитет признал биатлон видом спорта, в последний момент прикусил язык и проговорил:
— Лыжами и спортивной стрельбой.
Денисов же охотно сообщил о себе:
— А я в футбол играл за «Динамо», и в ОСАВИАХИМе курсы ворошиловских стрелков прошел.
Но Ловец явно не желал развивать тему о своей довоенной жизни. И легкая тень разочарования скользнула по лицу Николая. Для него, выросшего в атмосфере коллективизма, братства юных спортсменов, пионеров и комсомольцев, такая замкнутость казалась странной. Но он принял эту странность Ловца, как особенность характера сурового профессионала. Николай замолчал, его лицо стало серьезным, сосредоточенным. В его глазах горел тот самый огонь, который Ловец так часто видел на старых фотографиях — огонь ответственности и готовности к действию.
Чуть позже, когда Смирнов и Ветров вышли на воздух, а Николай, утомленный дорогой и новыми впечатлениями, уснул на нарах, Ловец остался один возле верстака. Он взял в руки свой смартфон, сейчас выключенный и бесполезный кусок пластика и стекла. На экране в полумраке отражалось его собственное искаженное лицо — лицо человека, застрявшего между двумя мирами, между двумя временами.
Попаданец все-таки решился включить девайс. Он смотрел на живого спящего деда и, одновременно, на его фотографию. Грудь его ровно поднималась и опускалась, лицо казалось удивительно мирным, почти детским, расслабленным во сне, немного не таким, как на фото. «Как же мне быть с тобой? — мысленно обратился к нему Ловец. — Как защитить тебя, не сломав? Как научить выживать в этом аду, не отняв ту веру, которая дает тебе силы?»
Готового ответа пока у Ловца не было. Была только тишина, нарушаемая далекими разрывами, и холодная, железная решимость в сердце изменить все к лучшему. Он не знал, как совершить эти изменения, даже еще не определился, как заговорить с дедом о будущем. Но он знал, как научить его постараться не попадать под пули врагов, как грамотно обходить ловушки и устраивать засады. И пока что этого было достаточно. А остальное придется решать по ходу боевой работы. Шаг за шагом. Выстрел за выстрелом. День за днем. Главное — чтобы эти дни для Николая Денисова не закончились теперь в марте 1942-го. Все остальное было не так уж и важно. Во всяком случае, сейчас для попаданца все остальное отходило на второй план, кроме этой одной, самой важной цели: сберечь жизнь своему молодому деду.
Глава 18
Мучительные размышления Ловца о том, как ему общаться с дедом, были грубо прерваны нарастающим воем в небе. Сначала высоким, как стон струны, затем все более нарастающим, надрывным, потом переходящим в оглушительный рев моторов, от которого задрожал воздух. И к этому неприятному низкочастотному звуку прибавилось стрекотание пулеметов, да запоздалые залпы пары зениток, расположившихся у вершины высоты.
— Воздух! Юнкерсы! — дико кричал дежурный наблюдатель из соседней траншеи. — Все в укрытие! Сейчас сбросят бомбы!
Вой сирен пикирующих бомбардировщиков и грохот разрывов авиабомб слился в один непрерывный адский гул. Земля ходуном заходила под ногами, деревянные перекрытия блиндажа скрипели, а стены осыпались. Ухнуло совсем рядом. Воздух вырвался наружу, а затем ворвался обратно, горячий, едкий, полный запаха взрывчатки, гари и пыли от развороченного мерзлого грунта. Свет от углей в печурке погас, поглощенный пылью и дымом. В ушах у Ловца стоял звон, перекрывающий все другие звуки.
Атака началась не с разведки боем и не с минометного обстрела. Немцы, собравшие за последние пару дней силы, решили стереть наглых русских, посмевших вклиниться в их оборону, вцепившись в эту высоту, с лица земли. И делали это оккупанты с методичностью и яростью обиженного хищника, прислав, для начала, пикировщики, которые закрутили в прояснившемся зимнем небе свою смертоносную карусель.
Ловец, одетый в бронежилет, принял от довольно близкого разрыва бомбы пару небольших осколков, залетевших в блиндаж, в свою спину, заслонив собой деда. Защита выдержала, и его лишь отбросило вперед, отчего получилось, как будто он сознательно закрыл деда своим телом, упав на него. В этот момент он почувствовал, как парень весь напрягся, но не запаниковал. Юноша сразу вынырнул из-под Ловца и откашлялся. Его глаза в полутьме блестели не страхом, а холодной решимостью, когда он потянулся к своей упавшей винтовке, показывая всем своим видом, что не нуждается в чрезмерной опеке.
— Товарищ Ловец! Немцы сейчас, наверняка, в атаку попрут! Надо занять позиции! — проговорил он, выплевывая и высмаркивая земляную пыль, забившуюся в рот и нос.
— Рано! — рявкнул Ловец, впиваясь пальцами в его плечо. — Сейчас еще их арта наши окопы накроет! Надо переждать.
Он оказался прав. Едва затих рев «Юнкерсов», как небо прошил новый звук — короткий, свистящий вой. И затем на позиции роты Громова обрушился шквал артиллерийского огня. Это были уже не минометы. По советским позициям била гаубичная артиллерия с закрытых позиций откуда-то из глубины. Снаряды рвали мерзлую землю. Может, не так эффектно, как делали это авиабомбы, но тоже перепахивая траншеи, разрушая блиндажи, раня и убивая красноармейцев осколками. Казалось, что на этом клочке земли не может остаться ничего живого.
Но рота Громова, уже обстрелянная и вовремя усиленная сибиряками, пока держалась. Бойцы, залегшие по щелям и в самых глубоких уголках блиндажей, держали позиции. Ловец, прижавшись к земляной стене, смотрел на бледное лицо Николая. Тот сидел, сжав свою «Светку», губы плотно сжаты, челюсти напряжены. В его взгляде не было и тени паники, только сосредоточенность и жгучее желание действовать. Смирнов и Ветров, находившиеся снаружи блиндажа, укрылись в специальных «лисьих норах», выкопанных предусмотрительными немцами перпендикулярно ходу окопа и служившими убежищами в подобных случаях, когда противник применял тяжелое вооружение. Потому с ними ничего не случилось.
— Как гаубицы бить закончат, — переходим на левый фланг для усиления! — прокричал Ловец, пытаясь перекрыть грохот разрывов. — Там сектор самый опасный, самый близкий к немецким позициям! Они, наверняка, там и полезут первым делом!
Артналет, длившийся, казалось, целую вечность, на самом деле занял минут двадцать. Когда огонь немецкие артиллеристы перенесли вглубь, на вторую линию, на подступы к холму со стороны деревни Иваники, в наступившей относительной тишине издалека зазвучал другой, не менее страшный звук. Низкий, натужный гул моторов и лязг гусениц. Немцы, видимо, решив, что на первой линии после бомбежки и артобстрела уже никого не осталось, пустили вперед свою бронетехнику.
— Танки! — донеслось из соседней траншеи. — И пехота! Много! За танками идут!
Ловец выскочил из блиндажа вместе с Николаем. Картина, открывшаяся им, была безрадостной. Вся система траншей, идущих по склону высоты, была истерзана попаданиями, изрыта воронками от взрывов авиабомб и гаубичных снарядов. Часть окопов просто засыпало. Дымились развороченные бревна блиндажей и сосны, упавшие на склоне, а также те, что все-таки остались стоять, потеряв большую часть крон и напоминая теперь даже не деревья, а какие-то опаленные столбы. Повсюду виднелись неподвижные тела красноармейцев. Несколько человек лишились конечностей, кто-то бился в агонии, а девушки-санинструкторы метались между ранеными и зачастую не успевали оказывать помощь до того, как боец потеряет критическое количество крови.
Но из сохранившихся участков траншей уже выползали и поднимались красноармейцы, чтобы удержать оборону. Лейтенант Громов с окровавленной повязкой на голове хрипло командовал, распределяя людей к уцелевшим пулеметам. А с противоположной стороны долины смерти, с лесной опушки напротив левого фланга, расположившейся между небольшими пригорками, выскакивали немецкие пехотинцы. Много. Целая рота, если не больше.