А Дункан никогда не мог.
Никогда. С детства. Он не мог возражать отцу. Просто оцепенение нападало.
Не мог.
И сейчас сам себе казался жалким трусом.
И тянуло вот…
Девушка улыбалась ему, и это вдруг безумно кружило голову. Словно она знает его секрет, но все равно готова принять. Ей не нужно ничего объяснять, с ней не нужно быть сильным, ей можно просто заплатить. Много, но деньги не проблема.
Только вести ее к себе в покои не хотелось.
— Я знаю, где тут можно снять комнату неподалеку, — понимающе улыбнулась она. — Идемте, покажу.
Поймала его за руку.
Это было так просто.
Хоть ненадолго избавиться от чувства вины. И стыда за свое молчание.
Он не виноват, по сути, он ничего бы не смог сделать. Но это давило все равно.
А девочка улыбалась.
Мар.
Красивая.
Рыжие волосы она распустила, тряхнула, и они рассыпались волнами. Чуть пахли гарью и дымом, но это не важно. Не ему бояться огня.
Чуть напряженно. Но глаза так блестят, что не выходит думать о чем-то другом. Она обнимает его, гладит, и ни о чем другом не выходит думать. Стоит прикрыть глаза, и он видит, как она кружит там, среди огня. Это будоражит.
Его ведут по улице, заводят в какой-то дом. Там он расплачивается за комнату… словно во сне все. Нет, ему приходилось, конечно, он же не мальчик. Но сейчас все иначе.
И по лестнице наверх.
Маленькая комнатка, большая кровать. Вполне прилично на вид, чисто.
— Господин… — девушка преданно заглядывает в глаза, кладет ладонь ему на грудь. Пытается понять, чего он хочет?
Самому бы знать.
Он берет ее, поднимает и ставит на кровать. Теперь они почти вровень, она прямо ему в глаза смотрит. Лишь на одно мгновение мелькает смятение в глазах, и девушка снова улыбается, профессионально, хоть и чуть натянуто. И это слегка остужает голову — ей нужны его деньги, а не он сам. Да, это понятно. Просто когда она улыбается, кажется что…
Не важно.
Ему тоже не любовь до гроба нужна.
Она переоделась после танцев, на ней свободное платье, перехваченное широким поясом. И Дункан пояс расстегивает, отбрасывает в сторону.
Она улыбается. Молча. Позволяя ему делать все, что он захочет. Не мешая. Словно она смирилась и…
В этом вдруг видится собственное отражение. До боли почти. Он тоже смирился и позволяет. Тоже молчит. Только не за деньги, но разницы никакой.
И надо что-то сказать, чтобы избавиться от этих мыслей.
— Ты так невероятно танцуешь, — опрометчиво говорит он, и тут язык прикусывает, мысленно застонав.