Дебют Тридцатилетней войны. Битва на Белой горе 8 ноября 1620 года: читать начало книги онлайн

Князь Ангальтский в этот момент, вероятно, все еще находился рядом с кавалеристами Гогенлоэ. Он видел «позорное», по его словам, бегство рот Турна. Надежда еще не была потеряна, и командующий сказал сопровождавшему его гофмейстеру Иоганну Альбрехту фон Сольмсу, что начало не слишком обнадеживающее, но все может кончиться хорошо. Но уже в следующие мгновения стало ясно, что его оптимизм не оправдан. Князь Ангальтский увидел, как четыре роты его собственного кавалерийского полка под командованием подполковника Штрайфа, занимавшие позицию в нескольких сотнях шагов перед первой богемской линией, внезапно атаковали противника, а затем повернули назад. Христиан помчался к ним и со шпагой в руке заставил вновь пойти в атаку. Офицеры с готовностью следовали его приказам, но стойкость солдат не впечатляла. Вскоре почти все они разбежались.

Подкрепление, которое Тифенбах отправил валлонской пехоте, схлестнулось с шестью ротам Бубны. Эти кавалеристы были деморализованы бегством пехоты, поэтому развернулись и также помчались в тыл. Граф Хельфрид фон Меггау пал в этой схватке, но его конники захватили два штандарта и знамя пехотной роты. Бегущие кавалеристы Бубны увлекли за собой находившуюся справа от них «королевскую роту» и три роты богемской сословной конницы. Эти подразделения покинули полк боя, даже не попытавшись атаковать противника, с такой поспешностью, словно бежали наперегонки с пехотой Турна, как описывал это впоследствии князь Ангальтский. «Если бы там были Александр Великий, Юлий Цезарь или Карл Великий, даже они не смогли бы остановить этих людей», — утверждал Христиан.

Остатки первой линии левого богемского крыла бежали через интервалы в построении второй линии, которая пока сохраняла боеспособность и удерживала свою позицию. Это касалось и четырех рот полка Турна, которыми командовал Турн-младший. В образовавшуюся брешь справа вошли оба полка Гогенлоэ. Особой надежды на них не было: эта кавалерия уже при Раконице давала достаточно поводов упрекать ее в недостаточной стойкости. И сегодня она самым достойным образом оправдала свою скверную репутацию. После нескольких робких попыток сдержать противника полки Гогенлоэ бросились в бегство.

В начавшейся суматохе и пороховом дыму, который укрыл поле сражения, централизованное руководство с богемской стороны фактически прекратилось. Отдельные полки шли на врага тогда и там, где считали это нужным. Поскольку больше половины частей первой линии сбежали и в ней ощущалась нехватка пехоты, из второй линии вперед выдвинулся полк Каплира, разделенный на три отряда по 800 солдат. Это был уже известный нам своим мятежом при Эггенбурге бывший полк Зеротина. Три роты заняли оборону, однако шесть других предпочли удалиться в более безопасное место. В итоге через полчаса после начала сражения от богемской армии осталось не более 6000 человек. И все же именно в этот момент произошло событие, которое позволило если не победить, то, по крайней мере, остановить и серьезно испугать противника.

На правом крыле второй линии богемской армии находились семь кавалерийских рот под командованием 21-летнего князя Христиана Ангальтского-младшего, сына главнокомандующего. Этот отряд общей численностью около 600 всадников был разделен на две группы — три и четыре роты соответственно. Между ними занимали позицию три роты верхнеавстрийской пехоты под командованием Пехмана. Молодой князь, рыцарственный характер которого внушал уважение даже его противникам, внимательно наблюдал за вступлением в бой полка Каплира. Поскольку его кавалерия находилась во второй линии, Ангальтский-младший считал, что у него еще есть время — в результате всадники вскочили в седла уже тогда, когда пехота Каплира вовсю бежала, преследуемая вражеским кирасирским полком. Оценив положение, молодой князь поскакал к своему подполковнику Вольфу фон Лёбену и вместе с ним принял решение поспешить на помощь бегущим товарищам. Его аркебузиры были не слишком хорошо вооружены, лишь немногие имели броню, в то время как вражеские кирасиры, численность которых была примерно такой же, оказались оснащены всем необходимым. Но молодой князь обратился к своим кавалеристам с короткой речью, призывая их с легким сердцем вступить в бой, ведь на кону стоит их честь. Он смог вдохновить своих солдат и во главе четырех эскадронов галопом бросился на вражеских кирасир. Последние вынуждены были прекратить преследование и остановиться. Тогда и Ангальтский-младший прекратил атаку, дожидаясь подхода оставшихся трех рот. Он приказал своим солдатам не открывать огня до тех пор, пока сам не разрядит свой пистолет.

Примечательным образом противник также отдал приказ не открывать огня слишком рано. В результате два полка без потерь подошли друг к другу на короткую дистанцию «и некоторое время обменивались взглядами — казалось, это встреча добрых друзей». Наконец Вольф фон Лёбен подал сигнал. «И тогда началось то, что обычно бывает в таких случаях. Порох затмил противнику глаза, многие его солдаты пали, и враг больше не смог держаться». Начатое пистолетом было довершено палашом. Неприятельская конница — это были кирасиры полка Марадаса под командованием Фелипе де Арейкага-и-Авендано — бежали в беспорядке. Под их командиром была убита лошадь, и он вынужден был вскочить на другую. Испанские офицеры тщетно пытались остановить своих солдат; полк потерял штандарт и устремился в тыл.

Воодушевленные, богемские кавалеристы хотели немедленно преследовать противника. Однако Вольф фон Лёбен — «старый, испытанный солдат» — смог удержать их и перегруппировать эскадроны. Тем временем Тифенбах отправил на помощь испанцам полковников Лакруа и Лёбеля из первого и второго эшелона; каждый вел за собой по четыре конных роты. Но и их отбросили и рассеяли богемские аркебузиры. Полковник Лакруа при этом погиб. Богемцы повернули направо, проскакали через позиции императорской артиллерии и, несмотря на окружавшую их со всех сторон вражескую пехоту, бросились, «словно молния», на левое пехотной каре первого эшелона (полки Бройнера и Тифенбаха).

Первый мощный удар пришелся по полку Бройнера. Он был полностью разгромлен, богемцы захватили три знамени и взяли в плен самого полковника. Полк Тифенбаха также оказался охвачен паникой. Весь первый эшелон императорской армии (не считая стоявших на самом краю валлонов) и значительная часть второго пришли в замешательство[69]. О том, насколько жестоким был бой, свидетельствуют потери. По данным имперцев, в полку Бройнера были убиты и ранены все знаменосцы, кроме одного, в полку Тифенбаха — все без исключения. Первый из названных полков потерял 150 человек убитыми и 200 ранеными, второй — в общей сложности 40 солдат. Если учесть, что в составе полка Бройнера в начале сражения находилось не более 750 солдат, получается, что его состав сократился вдвое.

Опасность для правого крыла союзных армий была тем серьезнее, что баварцам до сих пор так и не удалось до конца преодолеть крутой склон горы. Благодаря этому богемцы смогли послать кавалеристам молодого князя подкрепление. Четыре роты моравского пехотного полка численностью около 1000 человек вышли из первой линии и отправились на помощь товарищам. В тот же момент на левом богемском крыле показались венгры, которые до этого пассивно стояли позади второй линии. Если бы их многочисленная кавалерия на полном скаку ринулась вниз по склону, императорским полкам пришлось бы плохо. Католическая армия оказалась в критическом положении.

В любой армии есть трусливые душонки, тонко чувствующие момент, когда надо спасать свое драгоценное «я». Такие нашлись и в рядах католиков. Заметив первые признаки замешательства, они побежали с криками «все потеряно!» Один баварский солдат добрался даже до того места, где находились Максимилиан и Бюкуа. Вскоре за ним последовали новые беглецы, рассказывавшие, что имперцы отступают и враг берет верх.

Оба военачальника немедленно покинули экипаж и вскочили на лошадей; Бюкуа пришлось при этом бороться с невыносимой болью. Оба хотели поскакать к своим солдатам и вдохновить их. Но необходимости в этом уже не было. Прежде чем они смогли исполнить свое намерение, ситуация на двух участках поля сражения решающим образом изменилась в пользу католиков. Узнав об этом, Бюкуа вновь пересел в свой экипаж, «не меняясь в лице».

Первый удар богемцы получили на своем левом фланге. Максимилиан Лихтенштейнский, командовавший вторым эшелоном имперцев, распознал весь масштаб грозившей ему опасности и бросил навстречу венграм легкую польскую кавалерию. Мы не можем точно определить, были ли поляки приданы императорской армии или все они (как явствует из баварских и польских донесений) стояли на крайнем левом фланге последнего баварского эшелона. Источник из рядов императорской армии сообщает о присутствии польских казаков в третьем имперском эшелоне. Как бы то ни было, по приказу Максимилиана Лихтенштейнского поляки под командованием Станислава Русиновского атаковали венгров «с жуткими криками или скорее воем»[70].

Венгров заставили сдвинуться с места только успехи Ангальтского-младшего и надежда на трофеи. Теперь они увидели, что сопротивление имперцев повсюду растет. Беспокоясь за свою добычу, а также деморализованные событиями прошлой ночи и бегством левого богемского крыла, они не стали дожидаться польской атаки, а повернули своих лошадей и весьма поспешно бежали. Часть венгров при этом попала на близлежащие виноградники, по которым трудно было пробираться верхом; большинство из них спешились и попытались бежать на своих двух[71]. Но это им не удалось. Многие оказались перебиты, и дорога к горе Лаврентия была покрыта мертвыми венграми[72]. Преследуя противника, поляки настигли остатки ранее бежавших подразделений, в том числе «королевской роты» и полка Каплира; их тоже безжалостно изрубили.

Некоторое число венгров смогли счастливо добраться до долины Мотола и Кошира, а оттуда до Молдау. В панике беглецы бросались в реку, которая проглатывала их сотнями. Еще много недель после битвы пражские рыбаки вытаскивали своими сетями из Молдау трупы венгров — разумеется, не для того, чтобы обеспечить им христианское погребение, а в надежде на поживу. Поляки, в свою очередь, захватили множество лошадей. После сражения видели казаков, у которых было по 6, а то и по 9 хороших коней. В общей сложности поляки, не понеся практически никаких потерь, захватили около 5000 лошадей. На третий день после сражения риттмейстеры Стройновский и Сулонирский передали главнокомандующему 52 захваченных их всадниками трофеев: 38 венгерских знамен, 5 пехотных знамен и 9 штандартов, в том числе большое королевское знамя Фридриха V с зеленым крестом на желтом бархате. На нем были вышиты гордые слова: «Diverti nescio»[73].

Практически одновременно с польской атакой ситуация приняла плохой оборот для богемцев и на левом крыле императорской армии. Эскадроны Ангальтского-младшего в результате своего столкновения с вражеской пехотой сильно перемешались. Во время перегруппировки они были атакованы во фланг и отброшены. Тилли, находившийся в первых рядах баварцев, наблюдал за замешательством в императорской армии. Он отдал приказ полковнику Кратцу из своего второго эшелона, чьи солдаты находились ближе всего к имперцам, атаковать противника пятью эскадронами. Кратц выполнил этот приказ и еще до того, как подоспела помощь императорских резервов, ударил по правому флангу Ангальтского-младшего «с таким рвением, решимостью и храбростью», что прорвал их построение, обратил в бегство и отнял знамя[74]. Молодой князь еще до этого получил пулевое ранение в грудь и потерял много крови; тем не менее он остался в седле. Теперь вражеский мушкетер[75] попал ему в правое плечо, лишив возможности двигать рукой. Обессилев, Ангальтский-младший сполз с коня. На этом любое сопротивление богемцев на данном участке прекратилось. Вдобавок ко всему полк Марадаса успел перегруппироваться и вместе с эскадронами Лакруа и Лёбеля вернулся на передовую при поддержке 300 неаполитанских мушкетеров, которых Карло Спинелли отправил сюда по собственной инициативе. Полковник Бройнер был освобожден, потерянное знамя отбито.

Четыре моравские роты, поспешившие на помощь кавалерии Ангальтского-младшего, не успели присоединиться к ней[76]. На полпути их встретила валлонская пехота, захватившая пушки левого богемского крыла и повернувшая налево, так что теперь ее фронт был обращен в сторону баварцев. После короткого, но ожесточенного (судя по потерям валлонов) боя моравы под давлением численно превосходящего противника отошли к остаткам богемской армии — ее правому крылу.

Во время описываемых событий князь Христиан Ангальтский поскакал на правое крыло, которое составляли в основном войска присоединенных к Богемии земель. Как мы помним, этим солдатам лучше платили. Здесь, на средней возвышенности Белой горы, поблизости от зверинца, баварцам потребовалось сравнительно много времени, чтобы вскарабкаться по крутому склону. Именно поэтому сравнительно небольшой группе протестантских войск в сочетании с исключительно эффективной артиллерией, наносившей противнику серьезный урон, удавалось некоторое время отстаивать свои позиции. Однако в конце концов баварцам удалось продвинуться вперед. Конница Мансфельда под командованием графа Штирума успешно атаковала лигистскую пехоту поблизости от зверинца. Моравская кавалерия полковника Штубенфоля на крайнем правом фланге также смогла произвести две или три удачных атаки. Однако после этого мы больше не встречаем в описаниях битвы упоминания этих подразделений. Судя по всему, численное превосходство баварцев оказалось столь велико, что протестантская конница вскоре рассеялась.

Лигисты продолжили атаку. Богемский командующий пытался встретить их контрударами. Так, он приказал двинуть вперед восемь неполных нижнеавстрийских конных рот под командованием подполковника фон Хофкирхена. Эти роты сперва храбро ринулись на врага, но затем проскакали вдоль неприятельского фронта, разряжая в баварцев свои пистолеты. Энергия атаки оказалась утрачены, тяжело раненый Хофкирхен попал в плен[77]. После этого командующий бросил в атаку 300 силезцев. Последние выполнили свой долг, однако превосходство противника было слишком велико для того, чтобы эти атаки могли дать какой-то реальный результат. И все же они задержали наступление баварских колонн, а отдельные отряды лигистов устремились вниз по склону. Хотя мы не располагаем точной информацией, но можем с уверенностью утверждать, что речь в данном случае могла идти только о пехотных ротах вюрцбургского или лотарингского полков. Князь Христиан в процессе приблизился к вражеской пехоте, которая дала залп по его свите; один из спутников командующего был ранен, лошадь его гофмейстера убита.

Примерно в это же время поле битвы покинул командующий венгерской кавалерией. Как мы помним, он вместе со своей гвардией численностью в 300 всадников находился рядом со стеной зверинца. Увидев это, герцог Веймарский покинул свой полк, стоявший в глубине парка, и поскакал к венгерскому полковнику, чтобы убедить его остаться. «Немцы бегут», — заявил Корнис на латыни в оправдание своего трусливого поступка. «Вы не немец, а венгр, — возразил герцог на том же языке. — Оставайтесь твердым!» Корнис на минуту остановился, однако затем сделал вид, что не понимает латыни, и продолжил бегство. В целом поведение венгров в этот день прекрасно охарактеризовал князь Ангальтский, заявивший: «Если я видел сотню, это значило, что изначально их было десять тысяч». Общая паника была так велика, что когда герцог Веймарский догнал одного полковника и приказал вернуться в строй, угрожая в противном случае пристрелить его, тот лишь ускорил свое бегство.

Поблизости от Христиана Ангальтского оставалось в этот момент лишь 16 всадников. Богемской кавалерии вокруг не было[78], а конные и пешие массы противника продолжали двигаться вперед. Настало время командующему позаботиться о своей собственной безопасности; без каких-либо проблем он добрался до большой дороги, ведущей в Прагу. У князя еще сохранялась надежда найти там какие-нибудь подразделения и бросить их в бой. Но она оказалась тщетной. Из состава протестантской армии на поле сражения к тому моменту оставались моравский полк графа Генриха фон Шлика, пять верхнеавстрийских пехотных рот Пехмана и четыре роты полка Турна под командованием Бернгарда Турна. Эти четыре роты в ходе сражения переместились с крайнего левого на правый фланг второй богемской линии. С перечисленными подразделениями, до последнего защищавшими честь богемского оружия, находился и герцог Веймарский. Сам он храбро сражался; нам известно, что пистолетная пуля попала в его кирасу, а осколок сорвал шлем с его головы.

Названные богемские роты до последнего сражались в открытом поле и не отступили в зверинец; с другой стороны, гарнизон «Звезды» не принимал участие в последнем бою. Из этого следует, что информация о наличии проломов в стене зверинца весьма сомнительна. Кроме того, перечисленные подразделения не остались вместе до конца сражения. Первыми были рассеяны верхнеавстрийцы; за ними последовали четыре роты полка Турна, и граф Турн-младший покинул поле боя. Только моравские роты Шлика сражались до последнего.

Отразив кавалерийские атаки князя Ангальтского-младшего, перемешавшиеся подразделения первого эшелона имперцев на некоторое время остановились для перегруппировки. Затем вся императорская армия проделала тот поворот, который уже совершили валлоны. В результате ее фронт стал проходить перпендикулярно фронту баварцев. В итоге остатки богемцев были зажаты с трех сторон — неприятелем с юга и запада и стеной зверинца с севера. Единственный путь отхода вел на восток, к Праге, и даже он оказался под угрозой. Два валлонских полка отклонились от изначально взятого курса на «Звезду», повернув на северо-восток и поспешив за бегущим противником в надежде на хорошую добычу. Выйдя на ведущую к Праге дорогу, они неизбежно оказывались в тылу еще сражавшихся богемцев, включая гарнизон «Звезды».

И все же остатки богемской армии не покинули свою позицию. Под напором имперцев они очистили среднюю вершину Белой горы и отошли в низину, протянувшуюся вдоль парка в направлении деревни Русин, чтобы иметь хотя бы прикрытие с тыла. Вильгельм Вердуго препоручил свой полк барону Хенину, временному командиру второго валлонского полка, и поскакал к коннице Лёбеля. Именно она первой атаковала противника и была встречена плотным огнем моравской пехоты. Короткая рекогносцировка убедила Лёбеля и Вердуго в том, что местность плохо подходит для кавалерийской атаки, поэтому они послали за пехотой. Максимилиан Лихтенштейнский отправил им на помощь 300 солдат неаполитанского полка, еще практически не принимавшего участие в бою.

Неаполитанцы с яростью бросились на противника, разгорелась ожесточенная рукопашная схватка. Граф Генрих Шлик провел большую часть своей жизни на испанской службе; Вердуго всего три года назад сражался бок о бок с ним при Верчелли. Теперь Шлик перешел в другой лагерь, но не утратил своего искусства и храбрости. Для него было делом чести проявить себя сегодня перед лицом противника. Моравская пехота сражалась с мужеством отчаяния; потери неаполитанцев наглядно демонстрируют, как дорого им дались лавры победителей. Однако в конце концов численное превосходство имперцев сломило этот последний очаг сопротивления. Один очевидец заверяет нас, что вдоль стены зверинца лежали друг на друге по 10–12 тел. Подавляющее большинство моравских солдат было перебито разгоряченными имперцами, лишь немногие, включая графа Шлика[79], попали в плен.

Сражение фактически завершилось. Стремление богемского народа к государственной и церковной самостоятельности было пресечено на много веков. Местность у юго-восточной стены зверинца стала могилой чешской независимости.

На территории зверинца еще оставались значительные силы богемской армии. Они могли бы еще некоторое время эффективно обороняться за каменной парковой стеной или за стенами «Звезды», снабженными бойницами. Но при виде подступающего со всех сторон неприятеля их мужество испарилось. Сначала к зверинцу подошли императорские полки, затем баварцы, захватившие пушки правого богемского крыла. Лоренцо Медичи из полка Марадаса впоследствии утверждал, что первым вместе со своими испанскими кавалеристами добрался до артиллерийского шанца, однако затем поскакал дальше ввиду необходимости преследовать врага. Судя по всему, тогда еще не было принято писать на захваченных пушках свои имена или выставлять возле них часовых, как это делалось впоследствии.

Баварцы и имперцы устремились к «Звезде» со всех сторон. Гарнизон замка частью бежал в Прагу, частью сдался, умоляя о пощаде. Неаполитанцы, разъяренные упорным сопротивлением моравских рот, перебрались через стену и убивали всех, кто попадался на их пути. Тем временем положение окруженных в замке солдат было замечено католическими офицерами. Барон Мероде де Варру подъехал к Бюкуа и заметил, что богемский гарнизон будет полностью перебит разъяренными и алчными наемниками, если их не остановить. Граф приказал капитану собрать 200 солдат для защиты окруженных; последние, правда, уже попросили о помощи Максимилиана Баварского. Когда Мероде прибыл в зверинец, бойня уже прекратилась. Хуже всего пришлось второй королевской роте. Опознанные по своей одежде, ее солдаты были практически полностью перебиты неприятелем. Каждый императорский солдат постарался захватить одного или нескольких пленных, общее число которых превысило полтысячи; в особенности выискивали тех, у кого можно было чем-нибудь поживиться. Здесь же были захвачены не то 14, не то 16 знамен; когда Мероде прибыл в зверинец, они уже валялись на земле, сваленные в кучу.

Было два часа дня. Бой, продлившийся всего полтора-два часа, постепенно замирал. Победители ликовали. Испанский посланник Оняьте позднее заявил графу Бюкуа, что величайшее счастье и честь в жизни человека — одержать столь блистательную победу, «как в этой известной всему миру битве, равной которой не было с незапамятных времен». Бюкуа был счастлив; осторожный полководец, которому доверили столь ценный материал, как тогдашняя армия, изначально не хотел сражаться, а теперь получилось так, что он сыграл решающую роль в достигнутом успехе. Солдаты и офицеры в едином радостном порыве столпились вокруг генеральского экипажа. Одни приводили сюда пленных, другие приносили знамена, третьи опускали на землю свою добычу, чтобы поприветствовать генерала. Бюкуа пожимал руки и награждал храбрецов. Всякий принесший вражеское знамя получал десять талеров из личных денег командующего. Бюкуа радостно приветствовал Тифенбаха, шутил с полковником Бройнером по поводу превратностей судьбы и особо отметил Вильгельма Вердуго, ставшего героем дня. «Я не зря доверил Вам этот пост, — заявил командующий. — Вы сполна выполнили свой долг, и я не забуду рассказать об этом Его Величеству Императору».

Баварцы были в столь же приподнятом настроении, хотя достигнутые ими результаты давали меньший повод для радости. Им удалось подняться на высоту относительно поздно и в значительной степени благодаря действиям имперцев. Захват богемских пушек правого фланга был скорее случайностью, чем достижением. Потери баварцев оказались незначительными, из высших офицеров ни один не был убит, а ранен только граф Паппенгейм. Согласно донесениям, активно участвовали в бою только пять эскадронов Кратца и вюрцбургский полк под командованием полковника Бауэра. Менее надежные источники называют также лотарингский полк и полк Герлиберга. Спустя месяц после сражения брат Максимилиана писал ему из Кёльна с просьбой перечислить, какие конные и пешие части участвовали в схватке и отличились. Герцог заметил на полях этого письма, сохранившегося в мюнхенском архиве, что все полки участвовали в битве и проявили себя хорошо. Из этого можно сделать вывод, что в реальности в бой вступила лишь малая часть баварской армии. Если учесть, что третий эшелон императорской армии также не принял участия в сражении, получается, что непосредственно сражались в этот день в общей сложности не более 8000 католических солдат.

Оба командующих встретились друг с другом, чтобы посовещаться; при этом присутствовал и Вердуго. Было принято решение двинуть часть армии дальше на Прагу. Максимилиан Лихтенштейнский рассказывает, что императорские полки вновь приняли боевое построение и начали наступление на богемскую столицу. Их встретил огонь пушек с городских стен. Согласно одному источнику, имперцы встали лагерем неподалеку от стены (другой источник уточняет — на расстоянии арбалетного выстрела). Роль передового охранения, похоже, играли валлоны[80]. Спустилась ночь; Максимилиан Лихтенштейнский провел рекогносцировку местности и осмотрел городские укрепления. Последние не произвели на него большого впечатления, и он поскакал к герцогу и Бюкуа, которые как раз искали себе пристанище на ночь. В качестве такового была выбрана «Звезда», где оба командующих впервые за сутки смогли поесть и выпить. Именно здесь их обнаружил Максимилиан Лихтенштейнский, который заявил, что рассчитывает с помощью своих орудий за 6–7 часов пробить в стене брешь, которая заставит город сдаться. Герцог и Бюкуа отклонили его план — вероятно, чтобы дать отдых измученным маршами и битвой солдатам.

[69] Любопытно письмо испанского посланника Оньяте своему королю от 23 ноября. Он сообщал, что испанские офицеры отрицают факт бегства авангарда. Если же Бюкуа признает этот факт, то лишь потому, что командовал из своего экипажа и в результате не видел всей картины. Из этого письма видно, что уже через несколько дней после сражения победители стремились затушевать неудобные для них обстоятельства. Однако в конечном счете даже Оньяте вынужден признать в том же письме, что эскадрон немцев немного отступил, что отдельные кавалерийские подразделения на этом крыле показали противнику спину и т. д.

[70] В одном из источников говорится: «В этом эшелоне прекрасно сражались поляки, в каждой руке по сабле, с уздечкой в зубах, и многих они порубили, крича: лютеране — шельмы, курвины сыны, разрази вас гром!»

[71] Турн писал впоследствии: «Те, кто завел венгров направо в виноградники, будут держать ответ перед Господом за невинную кровь честных людей, ибо они не могли идти ни вперед, ни назад».

[72] Фицсимон придерживается мнения, что Бетлен Габор казнил венгерских командиров за трусливое бегство. По крайне мере, в отношении Корниса и Хорвата Иштвана это неверно — в 1623 году они командовали авангардом Бетлена в Верхней Венгрии.

[73] «Не умею отступать». — Прим. пер.

[74] Так утверждал сам Кратц. Испанцы из полка Марадаса претендовали еще на одно захваченное знамя. Ангальтский-младший отрицал потерю знамен.

[75] Так утверждал впоследствии сам князь. Испанский подполковник Авендано заявлял, что именно он выпустил эту пулю.

[76] Часть моравов, судя по всему, все-таки участвовала в бою с полками Бройнера и Тифенбаха; 600 кавалеристов просто не могли нанести этим полкам столь серьезные потери.

[77] Оказался в плену у Максимилиана Лихтенштейнского и скончался в ночь на 9 ноября от сильной раны в голову.

[78] Мы ничего не знаем о действиях восьми моравских кавалерийских рот Кайна и Борсиды. По всей видимости, они были увлечены бегством левого крыла в самом начале сражения.

[79] Шлик, судя по всему, воспользовался своими старыми связями, чтобы быстро примириться с противником и сделать успешную карьеру. Примечательно, что его имя ни разу не упоминается в 1621 году.

[80] По некоторым данным, они хотели тем же вечером попытаться взять Прагу штурмом, однако эта информация не подтверждается другими источниками.