Костецу страшно лишь пламя,
Позовем людей за нами?
Скормим мы людей дубам
И пойдем все по домам!
Считалка короткая — Ива не выдержала, не упомянула Туманницу, Потницу, Полуденщика, сосальщика… Да мало ли тварей в Заповедном лесу, а сколько с собой привезли люди!
И Дуб бежит, несется прочь, а Ива выбирает Дари и мчится за ним. Она всегда первым пытается поймать Даринеля — он, глупый, сам ловится, сам стремится в её объятья, и Аирн уже напевает про них: «Кора и бере́ста! Жених и невеста!» — причем смысла в дразнилке никакого, но Аирна это не останавливает. Его остановить может только Даринель — кулаком в зубы или ухо.
Аирн затаился совсем рядом, прикладывает указательный палец к губам:
— Шшш! — а глаза уже шальные и зеленые. А ведь им всего по десять лет. Десять, а глаза уже изменились.
Дари отступает спиной назад, пытаясь высмотреть Иву… Отступает и отступает, пока крыльями не упирается в податливую, расступающуюся кору дуба…
И несется под дубами плачь Ивы, она всегда легко плачет, хоть сейчас, вырвав руку из захвата Аирна, решившего, что это всего лишь уловка девчонки, чтобы их поймать, Дуб с ней согласен — он сам готов плакать. От неверия и предательства. Только он вытирает глаза рукавом легкой рубашки — он эль фаоль, Ему нельзя реветь.
Он кладет ладонь на шершавую кору и приказывает:
— Отдай!
Но дуб молчит. Он не считает себя обязанным слушаться какого-то мальчишки.
— Отпусти! Я приказываю!
И уже пугается Аирн, достает кинжал и со всей силы вгоняет его в ствол, только и это не выпускает Даринеля из голодной дубовой утробы.
А до человеческого огня далеко. И Дуб уходит. Он бежит прочь, а вслед ему несется плачь Ивы и молчаливые удары кинжала о кору.
Дуб возвращается с мечом, который отобрал у охраны. Лучше бы топор, но люди далеко. Близко, как говорит отец, но слишком далеко, чтобы успеть с топором.
Аирн не замечает, что слезы текут по щекам, он орет:
— Ты все равно его выпустишь, тварь!
Дуб замахивается, и клинок входит в бок дуба. Снова. Снова. И снова.
— Ты его выпустишь! — опять летит над лесом крик Аирна, перекрывая мерные удары лезвия меча о кору дуба.
И дуб открывается, буквально выплевывая бледного, усыпленного древесными соками Даринеля.
Стоит Иве обнять Дари, прижимая к себе, как Аирн привычно кривится от улыбки и насмешливо кричит:
— Кора и береста! Жених и невеста! — Он знает, что Дари сейчас и мухи обидеть не может, а Дуб его никогда не останавливал. Только Дубу сейчас отчаянно хочется залепить другу в ухо, чтобы хоть раз промолчал. Чтобы понял. Чтобы… Только это Аирн. Он не затыкается и не понимает…
— Эй, вставай, эль Йен…
Его затрясли за плечо, и Йен еле подавил вызванное сном желание въехать кулаком Аирну в ухо. А тот продолжил жужжать над Йеном:
— Вставай, я тебе ванну сделал. И легкий ужин принес. И тут времени совсем чуть-чуть до праздника осталось. Вэл не поймет, если ты его пропустишь. Он же дурной — он сюда перенесет праздник, а встретить его в постели — ты этого не перенесешь.
Йен все же заставил себя разжать кулак и согласиться с доводами Аирна:
— Спасибо… Мне только в постели устроить проводы года не хватало.
Он сел, замечая, что укрыт пледом и заботливо раздет. Кем раздет, даже гадать не надо. Аирн, педантично застегивая на себе манжеты рубашки и одергивая жилет, зевнул: