Геворгадзе сошел с камня, на который поставил сапог. Отстранился немного в сторону, как бы открывая мне дорогу. Пограничники за его спиной, подражая своему командиру, расступились. Хотя в этом, собственно говоря, не было никакой нужды — мы с Алимом могли просто обойти отделение по склону. И все же со стороны всего отделения это был определенный жест. «Путь свободен, идите» — говорил этот, возможно даже несознательный жест.
— Мы тебя не видели, — повторил Геворгадзе. Повторил сурово. И, судя по голосу, слова эти дались ему совсем непросто.
— Спасибо, Андро, — кивнул я, подтягивая на плече ремень автомата.
— Будь осторожен, Селихов, — сказал Геворгадзе, когда мы с Алимом снова отправились в путь и принялись подниматься вверх по склону.
— Будь осторожен, слышишь?
— Слышу, Андро. А ты будь здоров.
Геворгадзе вместе с частью сил своего отделения вернулся на точку глубокой ночью. Кто-то из пограничников отдыхал, укутавшись в плащ-палатки и спальные мешки. Остальные несли службу на стрелковых позициях и в секретах. Муха не спал. Он сидел в командирской машине вместе с клевавшим носом от усталости радиотелефонистом.
Когда Андро нашел его и доложил о том, что не видел на склоне ни души, Муха выслушал сержанта с каменным, словно бы высеченным из гранита лицом.
— Едва двадцать минут назад, — сказал старший лейтенант, — я поднял весь взвод по тревоге. Знаешь почему?
— Не могу знать, товарищ старший лейтенант.
— Потому что Селихов исчез. Просто оставил свой пост и ушел. Вместе с ним ушел его дружок, этот таджик Канджиев. Оба самовольно оставили место службы. Ты понимаешь, что это значит?
— Так точно, товарищ старший лейтенант.
— Под трибунал они пойдут. Оба пойдут под трибунал. Как только найду их, мало им не покажется…
«Если найдешь, — подумал Геворгадзе, — и если они будут еще живыми».
— А ты… — Муха осекся. Украдкой выдохнул и отошел к БТРу, оперся о него руками и приложил лоб к холодной броне.
Когда из командирского люка показался радиотелефонист, Муха прикрикнул на него. Прикрикнул сердито и даже зло. Велел вернуться к рации и ждать, не выйдет ли на связь спецгруппа или, может быть, Стаканов.
Выместив на рядовом злобу, Муха выдохнул. Взял себя в руки и приблизился к Геворгадзе.
— Ты ведь видел его, так? Видел и отпустил, да? — в лоб спросил он.
— В ходе исполнения приказа… — начал было чеканить Геворгадзе свой отчет, который, в общем-то, уже докладывал Мухе.
— Это я уже слышал, — прервал его старший лейтенант. — Давай без всяких формальностей. Ты ведь видел его, Андро. Я знаю, что видел.
Геворгадзе не выдержал Мухиного взгляда. Опустил голову.
— Ну чего ты молчишь, товарищ сержант? Язык проглотил, что ли?
— В ходе…
— А, зараза! — грубо прервал его Муха. Не стесняясь, выматерился.
Муха отступил, обернулся, скрестил руки на груди и нервно затопал сапогом.
— Никогда в жизни я бы не стал докладывать начальству, что здесь, у нас, Селихов учудил, — сказал он наконец. — Никто бы об этом не узнал, если бы… — Муха осекся. Чертыхнулся себе под нос. Потом продолжил: — .. если бы не особисты, что к нам едут. А что будет, когда они подойдут, а Селихова нет на месте? Мне что-то нужно будет им сказать, понимаешь? Что-то нужно будет доложить.
Муха вздохнул. Покачал головой. И докончил:
— И вот тогда да. Тогда будет трибунал.
Муха обернулся. Но посмотрел не на Андро, а во тьму. Туда, где, сокрытый ею, лежал склон горы. Где вершины почти сливались с бугристым от туч небом. Муха не продолжил свою мысль. Вместо этого неведомо который раз выматерился.
— Если вы решите доложить о Селихове… — вдруг, сам не зная почему, начал Андро Геворгадзе, — то и обо мне доложите. Доложите, что я соучастник. Что я не исполнил ваш приказ и пропустил его…