Я все-таки рассмеялась. Хрипло. Жестоко. Как и хотела, прямо в лицо.
— Чем же она тебя так взяла, Филипп? Что ты и рта раскрыть при ней не можешь свободно. Деньгами? Купила тебя, как ручную болонку, и выгуливает теперь на поводке?
Мне показалось, что он меня сейчас ударит. Филипп сжал кулаки и резко выдохнул, подаваясь ко мне. Я вжалась спиной в каменную стену, но гордо вскинула голову, не желая даже закрываться. Я должна узнать этого… нового Филиппа. Чтобы не лить слезы по старому. Которого больше нет.
— Нет. Дело не в этом, — Филипп, успокоившись, разжал кулаки, я покачала головой, отворачиваясь. — Но я не могу… не хочу говорить об Амели. Мы должны поговорить о нас.
— Нас больше нет, Филипп, — горько усмехнулась я. — Ты сам все разрушил. Я твоей второй семьей не буду. Да и ее терпеть не стану. Поэтому нам лучше… больше не встречаться. Я жалею, что пришла к тебе в дом в тот момент, когда ты вернулся. Мне нужно было сделать это в другое время. И ты бы даже не узнал о моем визите.
— Узнал бы. Слуги все рассказали мне о тебе, вас видели из окна. Я догадался.
Я стиснула губы. Мой визит не оказался откровением для Филиппа. Выложили все.
— Я рада. Это уже неважно. Ты поэтому пришел раньше с церкви? Подкараулил меня, наверное, догадывался, что могу прийти? — швырнула я в лицо мужу очередные обвинения.
Филипп вдруг нахмурился и посмотрел на меня внимательнее.
— Элион, с тобой все в порядке? Ты так бледна…
Вовремя он сказал об этом. Потому что вновь вернувшаяся боль снова ударила меня острой раскаленной иглой внизу живота. Мои ноги подкосились окончательно, и я рухнула бы к ногам Филиппа, если бы он не подхватил меня.
За это мгновение я готова была продать душу. Филипп держал меня на руках так же нежно, как раньше. Когда все еще любил меня. А взгляд, его взгляд, о небо… мне захотелось разрыдаться, настолько он был испуганным. Взволнованным. Бережным.
— Что с тобой, Элион? — спросил Филипп растерянно, прижимая меня к груди так легко, словно держал куклу.
Он вдруг провел ладонью по бедру, но не эротично. И нахмурился.
— У тебя кровь, — непонимающе сказал он, пронзительно глядя на меня. — Ты ранена? Что случилось, Элион? Что с тобой?
Я не могла ответить. У меня словно язык отобрало, глаза расширились от страха, я часто и рвано дышала. Филипп выругался и прижал меня к груди сильнее, рванул прямиком через площадь к ближайшей таверне. У которой был второй этаж, на котором сдавали комнаты.
— Я позову лекаря! — прорычал он, бросаясь, как зверь, туда.
Я тихо заплакала и уткнулась лицом в его крепкое плечо. Не чувствуя в себе сил вырваться от него и уйти. Боль снова отступила, но я знала… Знала, что она вернется. Эта боль. Вернется и заберет моего ребенка. А может, и меня саму.
Таверна встретила нас гулом людских голосов. Шумным смехом, стуком кружек по деревянным столам. Филипп потащил меня в другую сторону — в небольшую комнатку, где сидела улыбчивая девушка, принимающая заказы на комнаты наверху. Чаще всего у развратных дам, склеивших себе кавалеров на эту ночь.
— Чем могу по… — улыбка увяла на лице девушки, когда она увидела выражение лица Филиппа.
— Моей жене плохо! — рявкнул он и швырнул на стол увесистый мешочек с золотыми монетами.
Мне не хотелось думать, откуда он взялся. Меня слегка затошнило от отвращения, и я отвернулась, снова пряча свое лицо уже на его груди.
— Нам нужна комната, и я сейчас приведу сюда лекаря!
— Ну… хорошо.
Было видно, что девушка не слишком горела желанием помогать ближнему. Но по Филиппу было видно, что он просто разорвет ее в случае отказа. Голыми руками. Девушка протянула ему ключик и назвала ему номер комнаты. Все так же прижимая к себе, Филипп осторожно понес меня по лестнице. Я тихо хныкала от его движений, но старалась не шевелиться и не дышать. Когда мы вошли в комнату, Филипп уложил меня на чистые простыни и опустился на колени передо мной, беря мои ледяные руки в свои.
— Ты не ответила, Элион, — с тревогой проговорил он, по-прежнему не отводя от меня таких родных глаз.
Я прикусила губу, как всегда, когда делала во время волнения. И выпалила:
— У тебя должен был быть ребенок, Филипп. Второй ребенок. Но не беспокойся. Уже не будет. Я не пережила бы, если бы ты забрал его у меня! Значит… его заберет небо. Если мне повезет, то вместе и с моей жизнью.
Филипп покачнулся, стоя на коленях, и едва не упал. Мое больное в этот момент воображение дорисовало иную картину: сумерки, таверна, комнаты на втором этаже, эта комната, приоткрытая дверь, коленопреклоненный Филипп в самом центре комнаты в тонкой белой рубашке, с хлыстом в руках. И его собственные замахи по себе, неумелые, неуклюжие, по спине, до крови, до глубоких ран, как это делали грешники, пытающиеся заслужить покаяние.
Я моргнула, картинка развеялась. А Филипп встал. Его глаза перестали быть неживыми. Почти полностью. Может, мне показалось, но в них даже блестели слезы?