Декабристы: История, судьба, биография: читать начало книги онлайн

Что же касается матери, Настасьи Михайловны, то и у неё имелась достойная родня: её племянница, дочь брата Ивана Михайловича Оленина, была замужем за помещиком Пассеком, приятелем будущего декабриста Якушкина, а жена того же брата Ивана приходилась тёткой другому будущему декабристу – Повало-Швейковскому.

Как видим, родственные связи предопределяют в Петре Каховском бунтаря и заговорщика.

Только со слов самого Петра Григорьевича мы узнаём, что учиться он был отдан в Московский университетский благородный пансион. В этом же заведении учились будущие декабристы Николай Тургенев, Владимир Раевский, Иван Бурцев, Николай Крюков, но ни один из них не вспоминает об однокашнике Каховском. Правда, все они старше или младше его, так что в школьном коллективе вполне могли друг друга не заметить.

Всезнающий Николай Греч, опять же со слов Каховского, передаёт интересную историю про приключения в 1812 году в занятой французами Москве:

«Пансион разбежался, и Каховский остался где-то на квартире. В этом доме поселились французские офицеры и с мальчиком ходили на добычу. Однажды приобрели они несколько склянок разного варенья. Нужно было откупорить. За это взялся Каховский, но как-то неосторожно засунул палец в горлышко склянки и не мог его вытащить. Французы смеялись и спрашивали, как он освободит свой палец. „А вот как!“ – сказал мальчик и, размахнувшись, разбил склянку об голову одного француза».

Если год рождения в следственном деле указан верно, то Каховскому в это время 14–15 лет. «Это начало обещало многое, – прибавляет Греч, – и он сдержал обещанное». Сущая правда, однако на этот раз Каховский отделался побоями; в другой раз дело кончится виселицей…

Тот же мемуарист кратко и нелицеприятно описывает его внешность в зрелые годы:

«Он был человек с виду невзрачный, с ничтожным лицом и оттопырившейся губою, которая придавала ему вид какой-то дерзости».

Насчёт дерзости – да, но относительно невзрачности позволим себе усомниться. В двадцатилетнем возрасте Каховский принят корнетом в Астраханский кирасирский полк, а это значит, что роста он был значительного и телосложения крепкого. Кирасиры – тяжёлая кавалерия, задача коей – кромсать пехоту трёхфунтовыми[32] палашами. Тут нужны мощь и стать; кстати, и твёрдая рука, в которой не дрогнет увесистый кавалерийский пистолет. Эти качества – твёрдость руки и меткость – станут для него роковыми.

Ко времени перехода в кирасиры за ним уже числилось многое, помимо патриотической истории о банке с вареньем. Поступил юнкером в гвардейский Егерский полк – и тут же по повелению шефа полка цесаревича Константина Павловича разжалован в солдаты (как написано в приказе, за «шум и разные неблагопристойности в доме коллежской асессорши Вангерсгейм, за неплатеж денег в кондитерскую лавку и леность к службе») и отправлен на Кавказ. «За разные шалости в армии» не раз бывал «в штрафах». Заметим: слово «шалость» здесь родственно не игривому «шалун», а опасному «шалый». Каховский – шалый человек. Это подтвердилось и на Кавказе: не успел прибыть в линейный батальон, как уж снова произведён в юнкера за отличие – явно за боевое: какое ещё отличие может быть на Кавказе? Оттуда перешёл, как сказано, в кирасиры, и уже через год – поручик. Очень быстрое продвижение для недавно разжалованного. Но успешная служба вдруг прерывается: сначала отпуск «за болезнию», потом и вовсе увольнение. Какая такая болезнь сразила 23-летнего кирасира? Ни от кого, кроме как от самого больного, мы о ней ничего не услышим. Вероятный диагноз: нелады с сослуживцами и начальством. По-другому говоря – шалость.

Следующие три года его биографии – полный провал. Где он и чем занимается – известно только с его слов, и как-то невнятно. То ли тоскует в своём смоленском имении, то ли исцеляется на кавказских водах, то ли прохлаждается за границей. Последнее сомнительно: откуда деньги? Кстати, материальная составляющая его жизни тоже какая-то тёмная, неясная. По формулярному списку числится за ним подмосковное имение в 230 душ, а на деле – ни гроша денег и крохотное смоленское поместье, разделённое с братом. Промотал? Отписал кому-то? Неясно. В декабре 1824 года он явится в Петербурге – гол как сокол.

Правда, перед этим луч света сверкнёт в этой странной судьбе.

Конечно же, любовь. Или, по крайней мере, влюблённость.

И тут перед нами предстаёт совершенно другой Каховский, не похожий ни на шалого кирасира, ни на невзрачного неудачника с оттопыренной губой.

Из письма осьмнадцатилетней Sophie Салтыковой подруге Alexandrine от 22 августа 1824 года (оригинал, разумеется, по-французски):

«Пётр Григорьевич Каховский, двоюродный брат тётушки… приехал из Смоленска в Крашнево… Ах, дорогой друг, что это за человек! Сколько ума, сколько воображения в этой молодой голове! Сколько чувства, какое величие души, какая правдивость! Сердце его чисто, как кристалл».

Сочинительница сего послания – дочь Михаила Александровича Салтыкова, камергера и чиновника Коллегии иностранных дел. Писано в Крашневе, имении ее дядюшки по матери, Петра Пассека, того самого, чьим другом был Якушкин, а женой – двоюродная сестра Каховского. Из этого же письма мы, между прочим, узнаём, что Каховский дружен с Вильгельмом Кюхельбекером, и сей последний тоже гостит у Пассеков. Когда и где успели подружиться? Вероятно, на Кавказе, где Кюхельбекер служил под началом Ермолова. Поистине, узок круг!

Отношения молодого человека и барышни приобретают вполне закономерный характер, о чём Софи не может не поведать Александрине:

«Наши беседы с ним вдвоём день ото дня становились всё более частыми… Я почувствовала, что полюбила его всею душою… За столом, украдкою, мы бросали взгляды друг на друга и тотчас отводили глаза в сторону, причём оба краснели».

Конечно, тут много изящной словесности – недаром обе корреспондентки воспитывались в петербургском девичьем пансионе мадам Шрётер и словесности обучались у известного литератора Петра Александровича Плетнёва. Нас, однако, более интересуют не чувства юной девы, а те качества, которые она обнаруживает в отставном поручике:

«Он также очень образован, очень хорошо воспитан, и хотя никогда не говорит по-французски, однако знает этот язык, читает на нём, но не любит его в такой мере, как русский; это меня восхитило, когда он мне сказал об этом. Русская литература составляет его отраду; у него редкостная память, – я не могу сказать тебе, сколько стихов он мне продекламировал! и с каким изяществом, с каким чувством он их говорит! Пушкин и в особенности его „Кавказский пленник“ нравятся ему невыразимо; он знает его лично и декламировал мне много стихов, которые не напечатаны и которые тот сообщал только своим друзьям. б…с Он говорит, что ему мало вселенной, что ему всё тесно и что он уже был влюблён с семи лет…»

Что-то неожиданное, до странности противоречивое открывается в этом покорителе девичьего сердца, который «по-французски не говорит, но знает». То ли лорд Байрон, которому мало вселенной, то ли Хлестаков: «Я, признаюсь, литературой существую… С Пушкиным на дружеской ноге». Заметим: нигде, кроме этого письма, не находится упоминаний о знакомстве Каховского с Пушкиным. Возможно, прихвастнул.

Чувствительная Софи ещё долго рассказывает подруге о достоинствах «милого Пьера» и пространно излагает содержание своих с ним возвышенных бесед, но это уже чистая беллетристика, роман в письмах. Однако же несомненно, что и в жизни роман имел место. Как известно, жизненные истории несколько отличаются от литературных. Поэтому сократим повествование до лапидарного эпилога: Каховский сватался, ему было отказано. Ничего удивительного в этом нет: она богата, он беден. Злые языки утверждали, что отставной поручик проигрался в пух и хотел удачной женитьбой поправить своё состояние. Возможно, это неправда и милый Пьер действительно не мыслил жизни без своей Софи. Известно, что в конце 1824 года он последовал за ней в Петербург и там получил окончательный и бесповоротный отказ.

Луч света погас. Но занималась уже заря главного дня в жизни Петра Григорьевича: он вступил в Северное общество.

Есть люди, в которых странным образом уживается несоединимое – буйство и нежность; ухо, внемлющее гармонии, и пятерня, тоскующая по пистолету. Мы не знаем, за что Каховский был разжалован в солдаты, но, во всяком случае, не за чтение стихов барышням при луне. Нам неведомо, чем пленил он юную воспитанницу Плетнёва, но уж точно не меткостью стрельбы по живым мишеням. Тем не менее в его натуре соединилось то и это. В тайном обществе цареубийц он оказался, вероятно, благодаря дружбе с Кюхельбекером: кто ещё мог ввести интересующегося поэзией отставного кавалериста в круг петербургских вольнодумцев? Сама по себе эта дружба представляет собой воплощённое единство противоположностей: астраханский кирасир и чудак-лицеист. Да и была ли это дружба или взаимное притяжение двух внутренне одиноких людей?

Каховский, безусловно, одинок. В мемуарах декабристов он – как чёрная тень: появляется редко. Не видно рядом с ним ни родни, ни друга – никого, за исключением близорукого и тугоухого Кюхли. Да и этот в будущем постарается не вспоминать о повешенном приятеле, которого уличал на очной ставке…

(Впрочем, один раз вспомнит. Об этом – в самом конце главы.)

Каховский был принят в общество Рылеевым и с ним, как ни с кем другим, сблизился в последний год перед катастрофой. Правда, это было странное сближение.

Барон Владимир Штейнгель, из «Записок о восстании»:

«К несчастию, под рукою у Рылеева находился человек, чем-то очень огорчённый, одинокий, мрачный, готовый на обречение, одним словом – Каховский».

[32] Фунт – около 410 г.