— С каким Сенькой? — удивился Жуков.
— Новиковым?
— Не слыхал… Гуторовича приплетают. Говорят, как ты в поездке — так Гуторович на квартиру к тебе…
Алексей побледнел. Он ничего не имел против жизни Александры до женитьбы: она была свободна. И теперь также он не отрицал ее свободы. Но зачем же обманывать, зачем притворяться?.. Недели две тому назад Александра сказала о своей беременности… Чей же тогда ребенок? Его, Сеньки, Гуторовича?.. Стараясь улыбнуться, он ответил:
— Я верю жене. Она не будет меня обманывать. С Гуторовичем они друзья. Парень он славный, но одинокий такой… Почему бы ему и не зайти к нам?.. Даже когда меня нет…
Заметив волнение Алексея, Жуков замолчал. Егоршин с участием смотрел на Алексея, и это бесило его. Алексей еле сдерживался, чтобы не наговорить грубостей, не разругаться с друзьями. Неотступно, навязчиво сверлила в голове мысль: «Чей ребенок? Его, Сеньки, Гуторовича?.. Неужели без обмана нельзя жить?..»
Всю дорогу от станции к поселку Алексей и Егоршин шли молча. Егоршин порывался шутить, но это ему не удавалось.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Сухие дрова горели ровным пламенем, нагревая колени женщин, примостившихся у раскрытой печки. Катя Шершавина жаловалась Александре на одиночество, тоску, беспричинное беспокойство, одолевшее ею за последнее время. Александра слушала ее молча. Катя говорила:
— Вечера все более становятся белыми. Скоро вся ночь будет белой… Я боюсь. Белая ночь — это для меня ужас! Три месяца сплошного дня!.. И ночью, когда рассудок говорит, что сейчас должна быть ночь, откроешь глаза — все залито бледным светом… И кругом тишина!.. Можно с ума сойти от света. Я не знаю, как переживу лето. Даже если я буду закрывать окна, все равно я буду помнить, что за окном на долгое время кругом бело… — Ясные и скорбные глаза Кати на бледном круглом личике, обрамленном жидкими кудряшками волос, смотрели на Александру с тоскливой покорностью.
Александра, задумавшись, обвела глазами комнату Шершавиных. Ее поразила теснота: большую комнату всюду загромождали вещи; нельзя было ступить шагу, чтобы не наткнуться на что-нибудь. Большая печь-голландка стояла у входа в комнату, за ней, у стены, с горой подушек, никкелированная кровать, убранная белым покрывалом; посредине комнаты стоял массивный дубовый стол; напротив печки — гардероб; сбоку от него — высокий черный лакированный комод, и, перегораживая комнату напополам, между кроватью и обеденным столом возвышался широкий тяжелый буфет с вырезными фигурами на дверцах. В простенке между окон висел синий ковер со скачущим желтым бедуином. Развесистые, пышные оленьи рога спускались над ковром; ружье-двухстволка, рожки с порохом и черкесский кинжал, отделанный кованым серебром, крест-накрест раскинулись на ковре пониже оленьих рогов. Под ковром на полу стояла оттоманка, обтянутая бордовым вельветом. Все содержалось в безукоризненной чистоте, стоившей хозяйке больших трудов. Трудно было понять, вещи ли существуют для хозяев, или, наоборот, хозяева служат вещам, ежедневно тряся и чистя их пыльные чрева. Александре было жаль Катю.
— Все это очень мило, Катя, — сказала она, указывая на вещи. — У тебя такой завидный порядок. Ты очень много тратишь времени на уборку комнаты, у тебя по горло работы. Но ведь это все не то… В четырех стенах, вот в этом уютном гнездышке вашем, проходит твоя жизнь. Это скучно!.. Я не могла бы и неделю так жить.
Катя ничего не ответила и продолжала жаловаться о своем:
— Меня мучит бессонница. Недавно, когда мужа не было дома, я думала, умру со страху. Представь, какой ужас! Разделась, легла в кровать… И вдруг вспомнила, что забыла закрыть дверь. А что всего хуже: за дверью, казалось, кто-то шебаршится… Кто-то хотел войти. Я чувствовала, что дверь сейчас откроется… Набралась мужества, хотя сердце билось отчаянно, тихо подобралась к двери и повернула ключ. Но, представь, дверь оказалась запертой. В коридоре было тихо. Да и кто может забраться в наш дом?.. Кругом люди. Напротив вы живете, дальше Цветковы, Бороухины… Слышу — у всех спокойно, спят… Я легла. Забываться стала… Вот уже сейчас усну! И вдруг вспомнила: стояла у двери, а закрыть-то ее и забыла. А сама останавливаю себя: заперта дверь, заперта… Вскочила с места — и снова к дверям… Заперта… Легла снова. И не успела закрыть глаза, как опять в голову лезет: не заперта дверь… Ужас! — передохнула Катя… — Всю ночь я бегала к двери и находила ее закрытой, в то время как в голове безотвязно стучало: лезут, лезут, вот откроется дверь… Только к утру забылась.
«Что сказать Кате? — думала Александра. — Посоветовать обратиться к врачу?» Она понимала, что Катя больна и причиной болезни была окружавшая ее обстановка. Нельзя же жить ради вещей, ради того, чтобы заботливо обслуживать мужа! Александра знала, какой предупредительностью и нежностью окружала Катя Дмитрия Шершавина. Сегодня ночью он должен приехать, и Катя не заснет ни на час, дожидаясь его, и к его приходу будет готово все: и ужин, и чай, и горячая вода для мытья, и разобрана мягкая кровать. Александра на ее месте все по-иному бы сделала, и ее уж не тревожила бы какая-то самооткрывающаяся дверь.
— Ты напрасно, Катя, не служишь. Это тебе дало бы независимость.
— Если бы у меня был ребенок, — горячо ответила Катя, — я была бы всем довольна. Мне больше ничего не надо бы… Пять лет замужем — и не иметь ребенка!..
Александре хотелось сказать, что в плену, каким бы он ни был, будь это зависимость от врагов или собственного мужа, если и родятся дети, то это будут или деспоты или подкорные и забитые, но никак не веселые, жизнерадостные, какими должны быть ребята. Но она промолчала. Положение Кати Шершавиной напомнило ей то, о чем ей не хотелось вспоминать, что чуть было не поставило ее самое в порабощенное состояние.
— Я расскажу тебе первой о том, о чем ни мужу ни кому-либо из родственников не говорила, — сказала Александра. — Я была замужем семь лет тому назад… Жила с человеком, которого не хотела бы больше встретить… Он мучил меня так же, как мучит тебя Дмитрий… Не протестуй, Катя! Это, верно, мучение под флагом любви. Он говорит, что любит тебя, а ты признаешь это любовью…
— Я не понимаю тебя, — перебила Катя. — Мы говорим на разных языках. И делаем разное…
Катя смутилась. Ей было теперь стыдно за свои переживания, и она жалела, что поделилась ими с Александрой.
«Лучше пережить все одной» — подумала она.
Александра поняла ее состояние.
— Катя, извини меня, ты нежнее, чем я ожидала. Я иногда груба. Ты рассказала мне о своих невзгодах, и я поделюсь с тобой самым интимным. — И Александра начала говорить о том, что произошло с ней семь лет тому назад, когда, она встретилась с Пепеляевым, красивым, привлекательным малым; она полюбила, жила с ним, не могла пробыть дня без него… А потом она узнала его по-настоящему… Сколько мук перенесла она от него! Насмешки, издевательства… Она была его рабой, его собственностью, и как было сладко переживать это сначала, так гадко и противно было потом…
— Даже Алексею я не говорила об этом. Кто знает, как он отнесется к моему прошлому! Мы любим друг друга, и стоит ли расставаться из-за того, что пережито! В особенности не говори Любовь Михайловне, — предупреждала она. — Она может испортить много крови; она наслаждается, когда делает другому больно. Как-то она рассказывала Алексею, что я гуляла с Сенькой Новиковым…
— С Сенькой?.. — удивилась Катя, придвинувшись ближе. — А не…
— Не знаю, — не заметила движения Александра, — кто передал Любовь Михайловне о том, что Сенька, — помнишь, в твои именины, — проводил меня до дома… И только. Парень он неплохой, но не в моем духе. Хвастун и щеголь! Голова крепкая, но пустая…
— Конечно, какой Сенька мужчина! не серьезный! — перебила Катя. — Я слышала, тебя связывают с другим…
— Еще с кем? — засмеялась Александра.
— Болтают о Гуторовиче…