— Цветков за человека меня не считает! На тендере велит сидеть. Он же говорит, я пробки расплавил?.. Он расплавил. Глядите… Взамен пробки железный прут забит. Что, чистая работа? А? Ха-ха-ха! — пьяно хохотал кочегар, когда бригада поочереди рассматривала работу Цветкова; тонкий слой накипи облегал железный прутик, заменявший пробку.
— Надо заявить Гуторовичу, можно ли на этом паровозе ехать, — сказал Алексей бригаде и пошел в ремонтную контору.
«Так вот почему злится Любовь Михайловна! Муж сообщил жене о содеянном, и она заранее хотела очернить нашу бригаду, чтобы в конце концов сказать, что и пробки расплавили мы, — вспомнил Алексей недавнюю сцену на кухне. — Ну, не придется Цветковой отыграться на моих семейных делах. Дудки!» — подумал он, хотя чувство ревности грызло его.
Бригаде дали другой паровоз.
Выехали на станцию. Прицепились к составу. Алексей впервые самостоятельно вел поезд. Рядом с ним был машинист-наставник, экзаменовавший его.
Получив отправной сигнал от кондуктора, Алексей коротко дернул рычаг свистка, потом с силой нажал на него и отпустил. Протяжным эхом звуки заколыхались в горах. Поезд тронулся.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Алексей сдал экзамен на машиниста. Взамен паровоза «Щ-36-95», у которого Цветков сжег предохранительные пробки, ему дали другой, потрепанный, требовавший капитального ремонта. Спаренным машинистом попрежнему оставался Александр Иванович Цветков; он ждал решения линейного суда по делу о сожжении пробок. Алексей боялся за судьбу машины: и без того паровоз был ненадежен, а тут еще нельзя доверять спаренной бригаде. Не раз он тайно наблюдал за работой Цветкова, когда тот, отправляясь в поездку, заправлял паровоз и отъезжал на станцию к составу. Александр Иванович, встречаясь с Алексеем, подобострастно заглядывал в глаза и, заискивая, просил указаний в уходе за паровозом, точно в должности машиниста он был новичок. Оставаясь один, он был придирчивым и требовательным машинистом; вел паровоз осторожно, готовый в любой момент к действию. Сказывались долголетняя практика и зоркий, наметанный в работе глаз. Александр Иванович никак не мог простить Андрюхе Шкутову пьянку на паровозе и ругал себя за то, что допустил потворство, которое привело к таким губительным для него последствиям: сожженный паровоз выбыл из строя на долгое время. Андрюха чувствовал себя неловко с Александром Ивановичем и, суетясь, неизменно делал не то, что следовало. Алексей не раз слыхал суровые окрики Цветкова и видел беготню Шкутова около механизмов; помощник вертелся на месте, дико озираясь кругом, не зная, с чего начать, как сделать. Напиваясь пьяным, Андрюха шумел на улице, грозил Алексею, считая его виновником своих бед.
Майским вечером Алексей справился у дежурного по депо, на какое время назначена его поездка. Цветков был в пути и должен был возвратиться ночью; Алексею предстояло ехать завтра утром. Он вышел из депо, раздумывая, где бы провести вечер.
Погода стояла скверная. После солнечных весенних дней вдруг разыгралось ненастье; выпал тяжелый, мокрый снег, потом зарядил дождь. Низкие грязные облака заволокли все небо. Шумные потоки воды неслись с гор, с грохотом падая в кипящую, черную, как смола, реку. Водой захлестнуло необъятные низины напротив поселка. Громады льдов в заливе, подхваченные волнами, тяжело лезли на береговые камни и рушились с треском на землю, выставив кверху зеленоватые изломы. Пронзительный ветер мчался по улицам с сердитым свистом.
Около депо Алексей встретил Егоршина. Месяц тому назад Егоршин, выдержав испытания, был назначен временно исполняющим должность помощника машиниста. Работал он в другой бригаде; с Алексеем остался помощником Шурка Верюжский. Взамен Егоршина Алексею дали нового кочегара — Дудика, шельмеца и пройдоху, за которым неустанно нужно было поглядывать, так как Дудик, того и гляди, выкинет какой-нибудь фокус. Все машинисты отказывались брать к себе в бригаду этого кочегара; Алексей отважно взял его, надеясь перевоспитать. Дудик доставлял немало хлопот, и не раз Алексей жалел о Егоршине, славном, работящем парне.
Встрече оба обрадовались. Посыпались веселые восклицания, друзья крепко пожали руки. Егоршин был в новом драповом пальто; в прорези ворота выглядывал галстук, неумело завязанный широким слабым бантом. Алексей посмеялся над галстуком. Егоршин, ухмыляясь, сказал:
— Живу, паря, один… Денег стало девать некуда. Жалование помощника не в пример кочегарскому. Ну, этта, захожу в кооператив — одеколону, мыла пахучего, новые подтяжки купил… А костюм — по ордеру, — чай, ударник!
Алексей похлопал по плечу Егоршина.
Егоршин пошутил:
— Выучусь — машинистом на водокачку проситься буду. Тихая работа. Посиживай около котла, покуривай! Женился бы я, коровку, козу завел… Вокруг водокачки целую усадьбу развел бы, — что тебе помещик. Малина!..
— Пришлось бы ликвидировать твое хозяйство, — посмеялся Алексей, — водокачку бы забыл. Как у тебя подвигается дело на курсах?
— Десятичные дроби прошли. Простые дроби не совсем простые, — скаламбурил Егоршин. — Шут их знает: знаменателя первой дроби на числителя второй… От ограды на колокольню по лестнице бегом — раз, с колокольни вниз башкой — два!.. Крест-накрест. И получится могила. Темно!
— Деление дробей — наоборот, — заметил Алексей, — числителя первой дроби…
— Вот видишь! Никак не упомню. Никодим Малышев, — рассказывал Егоршин, — отказался учиться. «Я, — говорит, — и без этого дров с тендера накидаю. По-ударному, — говорит, — согласен работать, но чтоб голову морочить?.. Мне, — говорит, — с наукой детей не крестить… Из кочегаров, может быть, суд в чернорабочие за пробки пошлет. Тоже, — говорит, — чашку водки хватил на паровозе и отвечаю за машину.
— Он не виновен, — вставил Алексей, — Цветкову и Шкутову попадет…
— Завтра судить их будут! — сообщил Егоршин. — Пожалуй, Александру Ивановичу придется годик покидать в топку дрова, а Шкутова в кочегары сместят обязательно. А что это Гарпинченко долго не судят? — спросил он.
— Дело у них запутанное, — ответил Алексей. — Жуков жаловался: в материальной части чуть ли не двойные книги велись. Не скоро распутаешь. Вредили аккуратно, не тяп-ляп… Припаяют крепко, будь уверен…
— Хотел тебе сказать, — перебил Егоршин, — да не знаю, стоит ли?..
— А что?
— Дело-то больно щекотливое!.. Как бы не напортить… — Лицо Егоршина, обыкновенно добродушное, стало серьезным, нахмуренным.
— Кажется, между нами секретов никогда не было. Живем душа в душу. Не правда ли?..
— Вот то-то и есть! Как бы ты худо обо мне не подумал. Скажешь, сплетню развожу.
— Говори, Егоршин! К чему с подходцем? — удивился Алексей оговоркам товарища.