Я видел, как в её глазах что-то сдвинулось. Смятение не ушло, но к нему добавилась капля любопытства, завороженности перед собственной смелостью. — А что… что если это действительно плохо? — спросила она, и её голос дрогнул. — Если «он» прав, и это ловушка?
— «Он» не хочет выходить из зоны комфорта, — сказал я, и мой голос стал чуть ниже, почти интимным в тишине кабинета. Я осторожно, как бы между делом, положил свою руку поверх её холодных пальцев, всё ещё вцепившихся в колени. Её кожа дрогнула под моим прикосновением, но она не отдернула руку. — Он хочет сидеть на одном месте, там, где якобы безопасно, милая. Где всё предсказуемо. Даже если это место — та же самая тёмная комната.
Я мягко сжал её пальцы, просто прикрывая их своим теплом. Жест не терапевтический. Слишком личный. Именно то, в чём нуждалась сейчас её запутавшаяся душа.
— Но ты же уже сделала первый шаг. Ты почувствовала что-то за пределами этой комнаты. И «он» кричит не потому, что ты идёшь к чему-то плохому. А потому, что ты идёшь к чему-то новому. И для него новое всегда равно опасность. Даже если это... свет.
Я посмотрел ей прямо в глаза, удерживая её взгляд, чтобы она видела не врача, а человека, который понимает. Который, может быть, сам когда-то боялся выйти из своей клетки.
— Страх — не всегда страж. Иногда он — тюремщик. А смелость — это не отсутствие страха, Кейт. Это чувство чего-то настолько важного, что ради него страху говорят: «Подвинься».
Я медленно убрал руку, оставив на её пальцах призрачное тепло и ощущение внезапной пустоты там, где только что была связь. Её глаза были прикованы ко мне, широко раскрытые, в них плавали слёзы — не от паники, а от переизбытка, от прорыва плотины, которую она сама считала нерушимой.
— А как... как узнать? — прошептала она. — Как понять, что это... то самое важное, а не ловушка?
В её голосе была мольба, детская, беспомощная надежда на то, что у меня есть ответ. А он у меня был. Ложный, отравленный, но идеально упакованный.
— Ты не поймёшь сразу, — признался я, и в моей искренности была самая опасная часть лжи. — Никто не понимает. Но есть один признак. Это чувство... оно не просто пугает. Оно и пугает, и манит одновременно. От него трудно дышать, но и не дышать им — тоже невозможно. Как будто в тебе просыпается что-то давно спящее. И это «что-то»... оно чувствует себя живым. Впервые за долгое время.
Я видел, как по её лицу пробежала волна узнавания. Да. Именно так. Это описание подходило и к влечению, и к панической атаке, и к ощущению перед прыжком с обрыва. Универсально. Убедительно.
— Доверься этому чувству, — сказал я, подчёркивая каждое слово. — Не «ему» в голове. А тому, что ты чувствуешь здесь. — Я чуть тронул кончиками пальцев место над её свитером, где должно было биться сердце. Не прикасаясь к коже, лишь указывая. Её дыхание перехватило.
— Он будет кричать. Это его работа. Но твоя работа — слушать тишину после его крика. То, что остаётся.
Сеанс должен был закончиться на этой ноте — обнадёживающей, открывающей двери, но оставляющей ключ от них у меня. Кейт посмотрела на меня таким наивным взглядом, и от моей же лжи горло сжалось, будто руки правосудия душили. Ее облегченный голос добил меня окончательно.
— Вы... не такой, как остальные психологи... Спасибо вам, мистер Ричардсон...
— Зови меня Кертис, — поправил я её, и моя улыбка ощущалась как маска из застывшего воска. — Между нами не должно быть формальностей. Особенно сейчас.
Она кивнула, и в этом движении была такая детская, беззащитная благодарность, что у меня в груди сжалось так, будто кто-то взял сердце в ледяную рукавицу. Она доверяла. Она верила в этот мираж спасения, который я так искусно выстроил из полуправд и профессионального холодного расчёта.
— До скорого, Кейт, — сказал я, и голос прозвучал чуть хрипло.
Она ушла, тихо прикрыв дверь, оставив после себя тишину, густую и тяжёлую, как смог. Я сидел, не двигаясь, слушая, как её лёгкие шаги затихают в коридоре.
Мои пальцы сами потянулись к нижнему ящику, к блокноту. Рядом с именем Кейт моя рука будто сама вывела: «Создан терапевтический альянс. Доверие установлено. Процесс “размягчения” идёт по плану. Открыта к внешнему руководству». Для отчёта Коулу.
А потом, чуть ниже, дрогнувшей рукой, я добавил уже для себя, мелко, почти нечитабельно: «Слишком похожа на Сару. Те же глаза. Тот же испуг перед собственным пробуждением».
Сара. Одна из первых. Чья фотография до сих пор лежала между страницами, пожелтевшая и безмолвная. Ручка скользила по бумаге, выводя клинические термины, пока тишину не разорвал резкий, не терпящий возражений звук — дверь не открылась, её чуть ли не вырвали, ударив о стену. Сердце ёкнуло дикой, животной надеждой — не он, только не он... господи, он же в другом городе...
— Мистер Ричардсон!
Это был не голос. Это было рычание — женское рычание. И я сразу понял. Только одно существо в этом университете могло так ломать двери и правила.
Она стояла в проёме, залитая косыми лучами утреннего солнца, что пробивались из окна за моей спиной. Её рыжие волосы, собранные в беспорядочный конский хвост, светились, как тлеющие угли. Она была раскрасневшейся — то ли от смущения, то ли от чистого, неразбавленного адреналина. Ноздри раздувались, ловили воздух, мелкие веснушки на переносице и скулах подрагивали от сдерживаемого напряжения.
Лиса.
Мысль пронеслась обжигающим и невыносимо точным укором.
Джессика Майер была в обычной спортивной форме — майка и шорты. Но на её теле, крепком, выточенном волейболом и волей, любая одежда выглядела бы как вызов. Как подчёркивание силы, здоровья, неумолимо настоящего, которой в этом кабинете, пропитанном ложью и манипуляциями, не было места.
Соберись, Кертис. Ей двадцать один. Она студентка. Ты не смеешь. Её не существует.
Мой взгляд, предательски быстрый, скользнул по линии её плеч, упрямого подбородка, сжатых кулаков. Я отвёл глаза, чувствуя, как под маской холодного профессионализма вспыхивает что-то дикое и абсолютно неуместное.