Его версия дома: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Она станет моей религией. А я — её пророком, жрецом и единственной реальностью.

И горе тому, кто встанет на нашем пути.

ГЛАВА 12. ТРЕЩИНА В ОТРАЖЕНИИ

Кертис

«Самая страшная тюрьма — это не та, куда тебя посадили. Это та, которую ты построил вокруг себя из собственных принципов. И самая страшная пытка — осознать, что ты стал своим же надзирателем. И начал наслаждаться видом со сторожевой башни.»

— Кертис Ричардсон

Вода била с неумолимой, стальной струёй. Ледяные иглы впивались в напряжённые мышцы спины, но не смывали. Они замораживали — снаружи. Внутри же всё горело. Горело ядом осознания.

Рука, впившаяся в кафель, побелела в суставах. Другая ползла по лицу. Не ладонью — костяшками пальцев. Они скользили по мокрой коже, ища… что? Знакомый рельеф шрама? Да. Он был там, грубая граница между «до» и «после». Но я искал не его. Пальцы сползли выше, к виску, к краю челюсти — будто пытаясь нащупать линию отрыва. Шов. Зацепку. Ту самую, невидимую границу, где сегодня вечером закончилась моя кожа и началась маска.

Маска Коула. Его ухмылка. Его прищур. Его бархатный, не терпящий возражений тон. Она легла на меня, как вторая кожа. И снялась с таким треском, словно отдирали вместе с верхним слоем плоти.

От этой мысли тело выгнулось в судорожном спазме. Рёв, глухой и яростный, застрял в горле. Я выхватил с полки мочалку — не мягкую губку, а ту самую, жёсткую, из грубого волокна, что скорее скребок, чем средство для мытья. Щетина впилась в ладонь.

Я начал тереть. Не мыться. Сдирать.

Сначала шею, где вены вздулись от немой ярости. Грубая ткань прошлась по коже, оставляя мгновенные алые полосы. Боль — острая, чистая, честная. Я зажмурился, вжимая щётку глубже. Потом — плечи, бицепсы, грудь. Движения были резкими, механическими, лишёнными всякого смысла, кроме одного: стереть. Стереть след чужого прикосновения? Нет. Стереть след собственного превосходного подражания. Стереть то удовлетворение, что мелькнуло в глубине, когда я увидел, как работает его метод. Как страх становится рычагом. Как воля ломается под тяжестью правильно подобранного тона.

Кровь выступила моментально. Сначала капли, потом тонкие струйки, смешиваясь с ледяной водой. Под ногами в слив утекала уже не просто вода — розоватая, мутная жижа. Грязь снаружи смешалась с грязью изнутри и смывалась в чёрную дыру.

Но чувство… это липкое, гнетущее чувство узнавания — не смывалось. Оно сидело глубже. В мышцах, запомнивших новую позу. В голосовых связках, нащупавших новый тембр. В самой логике, которая без моего ведома приняла правила его игры и нашла их… эффективными.

Нет, — простонал я, но звук потерялся в шуме воды и скрежете щетины по коже. — Нет, нет, НЕТ!

Я бросил окровавленную мочалку. Она шлёпнулась о пол, издав влажный, неприличный звук. Я стоял под ледяным душем, дрожа, с телом, исполосованным в кровь, с головой, полной отвратительного, невыносимого озарения.

Я не просто притворился. Я на секунду стал тем, кого всю жизнь анализировал, чтобы держать на расстоянии. И эта секунда оставила шрам глубже любого на лице.

Я осел на пол душевой кабины, холодный кафель впивался в кожу, но эта боль была ничем. Раздавленный. Словно весь груз лет наблюдений, молчаливого согласия и чудовищного мастерства подражания обрушился на меня одной лавиной.

Нет. Нет, всё под контролем.

Скованными, деревянными пальцами я потёр лоб.

Я не он. Это был лишь инструмент. Тактический ход. Ни одна девушка не пострадает от меня.

Тихий, ядовитый голос в глубине черепа прошипел, как змея:

«Они уже страдали, Кертис. А ты лишь наблюдал. Или прибирал за ним».

— БЛЯДЬ! — Хриплый, надорванный рёв вырвался из груди, ударившись о кафельные стены и вернувшись ко мне жалким эхом. Я подорвался с места, будто дно кабины стало раскалённым. Резко, с такой силой, что чуть не сорвал рычаг, вырубил воду.

Тишина навалилась мгновенно, оглушающая. Только тяжёлое, свистящее дыхание и звон в ушах.

Я схватил чёрное полотенце — оно впитало влагу, стало тяжёлым, как свинцовый плащ. Прижал к исполосованной, жгущей коже.

В зеркале, затянутом паром, проступало лицо призрака. Бледное. С глазами, в которых плавала не усталость, а нечто худшее — узнавание. Искажённое гримасой, которая была ни улыбкой, ни гримасой боли. Нечто среднее. Больная, кривая ухмылка глубочайшего презрения.

— Врач, — прошипел я хриплым шёпотом, глядя в глаза своему отражению. — Который косвенно калечит. Надо же. Какая ирония.

Ухмылка стала шире, обнажив сжатые зубы. Искривлённая. Больная.

Проклятый мозг, предательский орган, принялся вновь и вновь крутить тот момент. Не спасение. Реакцию. Мгновение, когда её испуганный, пьяный взгляд встретился с моим — с тем, что я для неё приготовил, — и в нём… проскочила искра чего-то другого. Не только страха. Неловкого, порочного интереса. И в ответ, где-то в самых тёмных, запретных глубинах, куда даже я боялся заглядывать… что-то отозвалось. Краткий, поганый всплеск чего-то тёплого, липкого, властного. Чувство, что это… работает. Что я держу её на крючке не силой, а игрой. Его игрой.