История, оперенная рифмой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вернувшись, Шмуэль видит, что в его отсутствие товарищи несколько распустились. В частности, затеяли рожать детей. Что нельзя расценить иначе как попытку увильнуть от физического труда! И Шмуэль созывает собрание, где по его инициативе принимается категорический пятилетний запрет на беременность. Вот ужо построим светлое будущее, тогда и нарожаем. Проходит всего несколько месяцев, и… как вы думаете, чей живот первым нарушил строжайший запрет? Верно, живот Дворы Даян.

Да-да, будущий легендарный одноглазый вояка, начальник Генштаба и министр обороны Моше Даян появился на свет вопреки мораторию на младенцев, принятому по настоянию его собственного папаши. Стоит ли удивляться тому, что впоследствии старший отпрыск Шмуэля клал с прибором на какие угодно запреты? Любопытно, что он был назван в честь Моше Барского — восемнадцатилетнего паренька, погибшего от рук бедуинских грабителей по дороге из Менахемии в Дганию. Бедуинам не нужна была жизнь юноши — они вполне удовольствовались бы его мулом и поклажей. Будь на месте Барского кто-нибудь поопытней и постарше, он пожертвовал бы добром, чтобы вернуться в кибуц целым и невредимым. Но мальчику было всего восемнадцать, а во вьючной сумке лежали лекарства для больного товарища. Поэтому Моше стегнул мула, чтобы тот бежал домой в одиночку, а сам остался сражаться с грабителями. Парня убили, мул благополучно добрался до кибуца. Лекарства, кстати говоря, предназначались Шмуэлю Даяну (для борьбы с проклятым комаром) — по сути, Моше Барский погиб за него.

Скорее всего, уже тогда Элияѓу Даян прямо высказывал младшему брату все, что думал о его поведении. Ведь главная ценность, Земля Израиля, лежала тогда прямо под ногами. Заброшенная, заболоченная, забытая, ничья — она взывала к рабочим рукам, к плугу, к строительству новых поселений. Главная битва за Страну разворачивалась там, на почве, а не в прокуренных кабинетах Яффы и Тель-Авива. Но Шмуэля тянуло как раз в кабинеты. Вероятно, он и оставался-то в Дгании лишь потому, что этот кибуц как магнитом притягивал в то время не только работяг, подобных Элияѓу, но и ловкачей. Кто только не прошел через кинеретское хозяйство по дороге к высоким партийным должностям! Тут вам и один из основателей Ѓистадрута Берл Каценельсон, и будущий президент Израиля Залман Шазар, и даже Давид Бен-Гурион собственной персоной.

Последний, кстати, прежде чем окончательно ввинтиться в партийную бюрократическую возню, за два года сменил пять сельскохозяйственных поселений, что само по себе говорит о многом. Но будущий официальный отец-основатель не унывал и уже в 1907-м (приехав в Страну лишь за год до того!) пристроился-таки к любимому делу: Второй съезд «Поалей Цион»[54] избрал его в комиссию по реорганизации партии. Еще одним членом комиссии был, кстати, небезызвестный Исраэль Шохат, будущий муж зубатовской провокаторши Мани Вильбушевич, тоже тот еще ловкач…

Я так и вижу презрительную усмешку, с которой Элияѓу и его товарищи взирали на эту человеческую мелочевку. Ловкачи не получали пинка под зад лишь потому, что были необходимы. Да-да, воину и строителю, как ни крути, позарез нужен обоз во всем крикливом разнообразии его вороватых снабженцев, лоснящихся поваров, гладкорылых штабистов, лживых священников и вульгарных проституток. Уважающий себя человек никогда не выберет обоза, но мало ли на земле слабых, заблудших, а то и просто нехороших людей? Они-то и замещают вышеперечисленные обозные вакансии. И они же называются потом главными героями похода, что, вообще говоря, неудивительно ввиду их интимной близости к обозным писарям, поставляющим «документы» для официальных историков.

Вот только впрок ли это все? В начале этого очерка уже говорилось о сомнительном значении, которое придается именам. Имена — не более чем слова, как и ложь «истории», написанной отважными обозными ловкачами. Индивидуальное дело, как и память о каждой конкретной личности, имеет смысл лишь как часть глобального мирового процесса; сам по себе человек — ничто, молекула глины, рисунок на воде. Людская память об ушедших — ложь, нагромождение небылиц. Даже в воспоминаниях близких остается крайне искаженный образ — что уж говорить об «исторических» хрониках: между ними и реальной личностью нет, как правило, ничего общего.

Кого же тогда помнят? Чье имя написано на уличном указателе? Того конкретного Шмуэля Даяна, младшего брата? Нет, тот ловкач давно уже сгнил в могиле наалальского[55] кладбища. Помнят то, чего не было, воображаемый образ, муляж, мираж, иллюзию. В этом отношении его судьба ничем не отличается от судьбы «безвестного» Элияѓу, как и судьба его легендарного первенца Моше — от судьбы первенца старшего брата, носившего, по иронии судьбы, то же имя, но в «историю» не попавшего. Реальны лишь дела, а имена — пшик, обозная ложь, сотрясение воздуха.

И тут уже позиции Элияѓу Даяна несравненно сильнее. Вот она, обработанная его руками земля, — та самая, которая, говоря словами Танаха, «навсегда стоит» (леолам омедет). Безымянная, как и сам Элияѓу, она зовется просто «землей». И в этой «просто земле» — его, Элияѓу, рабочий пот, и боль, и счастье, и горечь утрат, и радость обретений. В ней — его суть. В ней — память о нем, о настоящем, живом, реальном человеке, — память вечная, как и сама эта «просто земля». Вот так, без каких-либо имен, табличек, памятников и невечных «Вечных огней».

Два брата, два Даяна, два мира, два человеческих типа.

Конечно, Шмуэль чувствовал нарастающее презрение старшего брата еще в Дгании, но после переезда в мошав Наалаль, когда он стал посвящать политической карьере бо́льшую часть времени, отношения и вовсе испортились. Впрочем, ему было уже наплевать: ловкачей не волнуют подобные мелочи. Он и отомстил брату подло, в стиле партийного функционера: настроил против него мошав и в конечном счете изгнал из его же собственного хозяйства. Грязная история, что и говорить. Потом Элияѓу пришлось долго отсуживать свою землю, свою главную ценность… — искушенный в бюрократических играх братец хорошо знал, как и где прищучить. Он попортил Элияѓу немало крови, этот Шмуэль Даян. Что ж, от подлости не убережешься.

Нынешний кнессет заседает уже не в том здании, где председательствовал Шмуэль Даян, но он по-прежнему полон ловкачей и их отпрысков, местных «принцев крови». Сейчас, глядя на них, мало кто не оттопырит презрительно губу, но в будущем едва ли не каждому тут уготован статус знаменитостей, а то и титанов — примерно как Шмуэлю. Ну так что? В конце концов, это всего лишь обоз: стоит ли обращать внимание на тамошние ежедневные драки за ломоть хлеба с маслом? Суть ведь не в этом. Суть в том, кто идет впереди — в безымянных воинах и строителях, таких, как Элияѓу. Ведь, как совершенно верно написала в своем сонете Лея Гольдберг, «на их крови восходит наш рассвет…»

III. Слезть с коня

Эта история — про освоение сионистами Второй алии плодородных земель Изреэльской долины. Теперь, конечно, Эмек полнится процветающими еврейскими мошавами и кибуцами и поставляет сельскохозяйственную продукцию на прилавки всего мира. А тогда, в начале 1910-х годов, еврейская нога не смела ступить в долину на всем ее протяжении — от Кармельского хребта до Бейт-Шеана.

Долина была сильно заболочена и потому пустовала, если не считать нескольких нищих арабских деревень и бедуинских шатров, прилепившихся к отрогам окружающих долину горных хребтов. По-над болотами шло полотно Хиджазской железной дороги — ответвление, соединявшее Хайфу с линией Дамаск-Медина. То ли турецкие власти опасались, что неверные хлынут в святые города Хиджаза[56], то ли по другим каким причинам, но иностранным подданным строго-настрого запрещалось селиться вдоль заветного рельсового пути. Этот закон позволял местным арабским чиновникам успешно блокировать проникновение сюда сионистов, которые в большинстве своем оставались подданными Российской империи, то есть как раз подпадали под запрет.

В то же время (весьма распространенный тогда парадокс) евреям формально принадлежали довольно большие участки долины. В частности, Йеѓошуа Ханкин купил порядка 10 тыс. дунамов у бейрутского рода Сурсок, который владел в те годы почти всей Изреэльской долиной. Но владеть на бумаге мало — надо еще утвердить свое право. А поди-ка утверди, когда окрестные арабы и бедуины с ружьями на плечах и с пеной у рта отказываются признавать твою собственность. Этот процесс — отвоевывание того, что, в сущности, принадлежит тебе по праву — назывался в начале прошлого века словом кибуш («захват»). Постсионисты наших дней оплевали и опозорили это слово, придав ему смысловой оттенок, близкий понятию «оккупация», — тогда, при жизни Ханкина и его товарищей, кибушем именовался отнюдь не отъем чужого, а выгрызание своего, кровного (часто ценой жизни).

Итак, в начале зимы 1911 года в арабскую деревню Пола на купленные Ханкиным земли прибыли трое ребят из сионистской молодежной организации «Ѓа-Шомер», дабы известить тамошних арабов (формально пребывавших в статусе батраков, но де-факто считавших себя хозяевами), что владелец участка более не нуждается в их услугах, а потому они должны немедленно уехать. Тут же началась драка, но «ѓашомеры» выстояли. Вскоре вслед за первыми разведчиками высадился основной еврейский десант — 20 человек с фермы Кинерет с лошадьми, инструментами и оружием. Арабы обратились за помощью в Нацерет, к арабскому районному начальнику-каймакаму, и тот прислал в Полу (которая отныне стала именоваться Мерхавией) полицейских. При проверке документов выяснилось, что турецким подданством обладают лишь трое еврейских поселенцев. Им разрешили остаться, остальным же было приказано выметаться в течение двухнедельного срока.

Ханкин отправился в Бейрут — столицу вилайета (провинции). Взятками и удачным лоббированием он сумел добиться смещения нацеретского каймакама. Как это удалось? Дело в том, что каймакам оставил в Мерхавии нескольких полицейских, дабы предотвратить возвращение незаконных поселенцев. Воспользовавшись этим, три оставшихся «ѓашомера» спровоцировали полицейских на драку и были серьезно избиты. Избиение представляло собой часть заранее разработанного плана: «ѓашомеры» специально заработали побольше шишек и синяков, чтобы Ханкину в Бейруте было на что пожаловаться. Эту жалобу, обставленную самыми душераздирающими подробностями, отослали в Акко, Бейрут и Стамбул. Каймакам слетел со своего поста, а его заместитель оказался не в пример сговорчивей. За это время успели оформить турецкие паспорта и другие еврейские поселенцы.

Но это было лишь начало. Потерпев поражение в легальной борьбе, арабы перешли к действиям иного рода. Особенную активность проявляли жители соседней деревни Сулам. Стычки за землю, кражи, грабежи, потрава посевов, увод скота стали повседневным явлением. При этом обе стороны тщательно следили за тем, чтобы избежать смертельного кровопролития, которое могло породить опаснейший порочный круг «кровной мести». Орудовавшая в округе шайка грабителей под предводительством некого Саида Аз-Зуабе тоже состояла из жителей Сулама.

Как-то ночью, во время сбора урожая, «ѓашомера» Мордехая Игаля окружили девять всадников из шайки Саида. Речь шла о грабеже: бандиты намеревались отобрать у Игаля не жизнь, а лишь коня и оружие. Однако «ѓашомер» решил избежать бесчестия; спасаясь от преследователей, он сделал несколько выстрелов из револьвера. Игаль целился в лошадей, но попал в бандитов, убив одного и смертельно ранив другого.

Час спустя Мерхавия была окружена сотнями вооруженных арабов со всей округи. К счастью, поселенцы успели послать в Нацерет гонца — известить полицию. Прибытие представителей турецких властей во главе с новым каймакамом спасло обитателей Мерхавии от неминуемой гибели. Арестовав скопом всех евреев, власти вынуждены были отдать их имущество на разграбление, ибо не могли совладать с несколькими сотнями разъяренных погромщиков. Грабеж и разрушение были остановлены лишь присланным из Хайфы турецким армейским подкреплением.

В результате этих событий двенадцать поселенцев оказались в нацеретской тюрьме; трое из них провели там год с лишним. Судебное разбирательство тянулось очень медленно, турецкими темпами, пока Ханкин не собрал достаточную сумму, чтобы откупиться от «кровной мести». При этом непременным условием арабов стала бессрочная высылка Мордехая Игаля за пределы долины. «Ѓа-Шомер» не без основания усмотрел в этом удар по чести организации, но Ханкин настоял на своем. Как писал впоследствии один из руководителей «Ѓа-Шомера» Исраэль Гилади, «доводы Ханкина заключались в том, что вопрос удержания земли важнее вопроса чести, и мы согласились с этим».

И Мерхавия действительно устояла. Арабские нападения хоть и не прекратились совсем, но их количество снизилось до приемлемого уровня. На прежде запретной земле Эмек-Изреэль встал первый еврейский форпост, положивший начало многим другим. Нет уже ни Османской империи, ни турок в Эрец-Исраэль, ни каймакама в Нацерете, а Мерхавия и поныне там — в двух-трех километрах к востоку от Афулы, еврейской столицы Изреэльской долины.

Любопытная история, не правда ли?

Во-первых, она демонстрирует многоплановость борьбы, которая ведется здесь вот уже второе столетие (если рассматривать лишь ее новейший, сионистский раунд). Примечательно, что схватка разворачивается не только на земле Мерхавии как таковой, но и в судебных коридорах вилайета, а то и самого Стамбула.

Во-вторых, здесь, в турецкой Эрец-Исраэль, нельзя было опираться на стереотипы, выработанные на Западе. В самом деле, неужели «преступление» Мордехая Игаля было таким уж страшным? На него ведь напали, причем вдевятером на одного. Нападавшие были известными в округе разбойниками, которые угрожали оружием и стреляли. Да, их выстрелы не нанесли ущерба, но и Игаль, ведя ответный огонь, целился только в лошадей и лишь случайно попал в двоих преследователей. Имел ли он на это право? По понятиям западной цивилизации — да, имел. Одна загвоздка: дело происходило не на Западе… Здесь, в Изреэльской долине, ошибка Игаля могла стоить жизни всему предприятию.

Так что же — отдать коня и оружие? Позволить себя унизить и избить, как несколько месяцев назад (как вы помните, враждебный каймакам был смещен именно благодаря этому спровоцированному избиению)? Ответ содержится в простых и точных словах Йеѓошуа Ханкина, и я не откажу себе в удовольствии повторить их еще раз: «Вопрос удержания земли важнее вопроса чести».

Значит, ответ таков: да. Если надо — лучше слезть с коня. Позволить себя избить. Дать себя унизить. Все это — когда надо. А если приходится отстреливаться до последнего патрона (как отстреливались поселенцы Мерхавии всю ночь до прихода полиции) — надо стрелять. Потому что речь идет об удержании земли, Земли, Страны. И ради этого нужно хоть в грязи на пупу извертеться, но удержать. Удержать! А кто брезгует испачкать свой рыцарский плюмаж, тот всегда может поискать себе другой турнир, по вкусу.

IV. Мы и дядя Сэмуил

К началу Первой мировой войны в Эрец-Исраэль насчитывалось примерно 85 тыс. евреев. Две трети из них принадлежали к так называемому Старому ишуву — миру колелей и ешив[57], чьи представители видели себя местным продолжением галута и о национальном самоопределении даже не помышляли. Они проживали в четырех святых городах (Иерусалиме, Хевроне, Тверии и Цфате) и существовали преимущественно на деньги халуки — пожертвований, собираемых с евреев Европы. Остальные 27–28 тыс. (сионистский Новый ишув) большей частью концентрировались в Яффе (включая новорожденный Тель-Авив) и в сельскохозяйственных мошавах Иудеи, Самарии и Галилеи. К 1914 году эти хозяйства уже получали кое-какую прибыль за счет экспорта фруктов, фисташек и вина, но говорить о полной экономической самостоятельности было еще рано. Мошавы получали помощь (в том числе безвозвратные ссуды) от компаний барона Ротшильда[58] и от разных сионистских организаций.

Ситуация резко изменилась с началом войны, которая одним махом оборвала связи Страны с Европой. Были закрыты местные филиалы европейских банков, прервалось морское судоходство. Халука фактически прекратилась, что сразу поставило Старый ишув в крайне тяжелое положение. Вдобавок, как назло, зимой 1914–1915 года Страну атаковала саранча. Ее огромные стаи волнами накатывались на Эрец-Исраэль в течение нескольких месяцев, уничтожая посевы. Другой вид саранчи — двуногой — являла собой турецкая армия. Турки вознамерились атаковать Суэцкий канал и с этой целью разместили в Стране большой армейский корпус, забота о пропитании которого была возложена на местное население. Начались массовые реквизиции продовольствия, лошадей, скота и инвентаря, были введены новые удушающие налоги.

[54] «Поалей Цион» — социалистическая партия, основанная в конце XIX века на территории Российской империи как сионистская альтернатива Бунду. Переместившись вместе со Второй алией в Эрец-Исраэль, она затем несколько раз меняла названия (Ахдут Ѓа-Авода, МАПАЙ, Маарах, Авода и проч.), оставаясь при этом оппортунистической по духу центристской партией с социалистической и сионистской риторикой.

[55] Наалаль — мошав в Изреэльской долине, куда переехали из Дгании братья Даяны с семьями.

[56] Хиджаз — западная часть Аравийского полуострова, где расположены города Мекка и Медина.

[57] Колель, ешива — религиозные учебные заведения.

[58] Компании СА и PICA были созданы бароном Эдмоном де Ротшильдом в конце XIX века специально для поддержки еврейского поселенческого движения, поскольку мошавы Первой алии не могли существовать без постоянной денежной подпитки. Чиновники ротшильдовских компаний, по сути, взяли на себя управление мошавами.