История, оперенная рифмой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Меир Ѓар-Цион стал единственным в истории обладателем этого «Большого шлема». Однажды, вернувшись в отпуск из армии, он встретил в кибуцной столовой Рахель Сабурай, известную походницу еще со времен «Пальмаха».

— Я слышала, ты ходил из Иерусалима в Эйн-Геди через пустыню? — спросила она довольно насмешливо. — Зачем? Мне приходилось бывать там. Ничего интересного.

Меир пожал плечами:

— Зачем? Ну, допустим, мне придется вести там своих солдат. Всегда полезно заранее выбрать маршрут.

Рахель покачала головой. Она была старше Меира на восемь лет и оттого чувствовала себя вправе давать советы чересчур прыткому юнцу.

— Знаешь, если уж подвергать себя опасности, то только из-за чего-то действительно стоящего.

— Например?

— Например, из-за Петры, — выпалила она заветное слово.

Выпалила, не имея в виду ничего конкретного, именно что в качестве примера. Ѓар-Цион усмехнулся и проговорил с деланым равнодушием:

— Годится. Петра так Петра. Когда пойдем?

От неожиданности она растерялась и не успела обратить все в шутку. Потому что Меир ответил за нее сам:

— Вот приду в следующий отпуск, и тогда… ты пока готовься.

Рахель не успела подготовиться по-настоящему — так, как готовился Арик Мегер, о чьей мечте отправиться в Петру знал примерно весь Израиль. Первенство Арика в этом деле подразумевалось само собой, поэтому Рахель не посмела обратиться к нему за помощью. Все делалось в тайне, события развивались самостоятельно, независимо от нее. Одна неосторожная фраза, и — раз! — все как будто покатилось под откос. Она не успела договориться заранее о дежурствах в коровнике: Меир вернулся раньше предполагаемого времени. Но отступать было поздно: на кону стояла честь, а впереди, заслоняя собой все прочие соображения, маячила громада Красной скалы. Они наспех собрались и выехали на юг, к лагерю Дорожного управления в районе Беэр-Менуха. Дальнейшее — история.

Кто-то скажет: глупость. Кто-то: безрассудство. Но сейчас мы смотрим на них глазами той трусливой десятки благоразумных советчиков, вернувшихся к Моше Рабейну ни с чем. А Меир, Рахель, Арик, Шошана и тысячи других, таких же отчаянно смелых девушек и парней, были настоящими разведчиками, из породы Йеѓошуа и Калева. Туристы? Ну-ну… Ивритское слово таяр («турист») происходит от глагола, означающего, в числе прочего, еще и «разведывать», «шпионить».

Охотившиеся на ребят бедуины, крестьяне и полицейские точно знали, чего боялись. Их реакция была проявлением страха, еще одним косвенным доказательством непререкаемого права евреев на эту землю, Землю Израиля.

Сейчас другие времена. Я не говорю, что среди израильтян вовсе не стало «разведчиков», но подавляющее большинство предпочитает любить Землю Израиля колесами автомобилей, а не ступнями ног. Ступнями — больно. А половина народа проявляет свои чувства и вовсе издалека, из-за океана. Счастливей ли они от этого? Не знаю. Безопасней ли их повседневное бытие? Тоже не знаю. Как сказал Дмитрий Берман, один из вернувшихся: «Опасность не была нашим главным препятствием. Каждый знал, что есть пятидесятипроцентный шанс не вернуться. Всего пятьдесят — кто же умирает от каких-то пятидесяти процентов?»

II. Два мира — два Даяна

Много ли значит имя? Обозначение, идентификатор, не более того. Правда, традиция утверждает, что имена даются нам на небесах, что они внушены нашим родителям при участи верховной воли, а потому так или иначе отражают будущую судьбу их конкретных носителей. Может быть. Но уж фамилии-то точно дело случайное, более относящееся к топонимике места исхода или профессиональной принадлежности предков, то есть не к личному будущему человека, а к прошлому его дедов и прадедов. Взять хотя бы имя одного из героев этой истории — Элияѓу Китайгородский…

Экое, если вдуматься, нелепое сочетание! Первое слово гремит громом танахических пророчеств, звенит россыпью талмудических историй; ему даже отведено особое место за пасхальным столом. И рядом с ним — второе: монголо-славянский гибрид, московский базар, чужой и к тому же не больно-то доступный евреям из-за черты оседлости. В частности — жителям местечка Жашков Уманского уезда, где выпало родиться братьям Китайгородским.

Китайгородские, Гальперины, Фельдманы, Толедано, Берлины, Бердичевские, Суаресы, Блюмы, Вильнаи, Ширази, Абу-Хацира… — по сей день евреи носят эти фамилии на своих паспортах — как горб, как горькую примету изгнания, как клеймо отверженных, лишенных собственной страны и собственного языка. Что мешает им, вернувшимся, срезать с себя эти чуждые клейма? Лень? Инерция? Память об оставшихся на чужбине надгробьях? Что касается Элияѓу из Жашкова, его не остановили ни эти, ни какие-либо иные причины: взойдя в 1908 году в Эрец-Исраэль во главе большой семьи Китайгородских, он первым делом отбросил свою галутную фамилию. Элияѓу Даян[51] — звучало уже вполне адекватно месту, времени и душевной сути.

А суть во всем соответствовала главному принципу Второй алии: стремлению возродить Страну трудом рук своих, потом чела своего. Работа предполагалась прежде всего на земле — ведь именно она, земля, должна была ощутить, что вернулись ее истинные хозяева, ее некогда похищенные, угнанные в рабство блудные дети. «Религия труда» Адэ Гордона[52] напоминала толстовство лишь внешне: ее основным содержанием был не резонерский бубнеж опростившегося яснополянского графа, а чистейшей воды сионизм. Именно такие люди, как Элияѓу Даян, вернули нам эту землю. Именно о них написала Лея Гольдберг[53], и эти слова высечены в камне у Вечного огня перед зданием кнессета: «На их крови восходит наш рассвет…»

А потому при взгляде на этот памятник вспоминается именно Элияѓу, а не его младший братец Шмуэль, который депутатствовал в кнессете целое десятилетие, а какое-то время даже сиживал в председательском кресле — правда, лишь в качестве заместителя. Он вообще любил заседать, этот Шмуэль — заседать, а не трудиться. Что ж, никакого преступления в этом нет. Кто-то скажет: каждому свое. Одному — пахать, сеять, отстреливаться от бедуинов, заново отстраивать разоренное арабскими бандитами хозяйство, ежедневно рисковать жизнью. Другому — строчить статейки в газету, порхать по заграницам, гоняться за голосами, заискивать перед лидерами и их же подсиживать и вести бесконечные, но «жизненно важные» споры о, простите за выражение, структуре управляющих органов партии.

Так-то оно так, но вот вопрос: неужели мозоли, кровь, пот и слезы первого не значили ровным счетом ничего по сравнению с бюрократическим энтузиазмом и самозабвенной хлестаковщиной второго? Ведь в реальности первый в Стране кибуц, Дганию, и первый сельскохозяйственный мошав, Наалаль, построил именно Элияѓу и такие, как он. Он строил, а братец Шмуэль лишь время от времени помогал, поскольку большая часть его неуемной энергии уходила на заседания, где будущие слуги народа рассуждали о необходимости строительства. Рассуждали красиво, убедительно, но все же — лишь рассуждали. А Элияѓу и его товарищи, повторю, строили. Отчего же тогда о Шмуэле Даяне написаны книги — да и сам он расстарался на мемуары (впрочем, наверное, подрядил какого-нибудь безвестного «литературного негра») — а об Элияѓу Даяне не помнит никто кроме внуков?

Известно, что Шмуэль постоянно подозревал товарищей в желании увильнуть от работы, сбежать от трудностей непосильного физического труда, от изнурительной жары, комаров, малярии, бандитов… И у этой чрезмерной подозрительности была веская причина: Шмуэль сам мечтал о побеге. У него элементарно не укладывалось в голове, что кто-то может любить эту тяжелейшую жизнь на земле — так, как любил ее старший брат.

Говорят, что история обычно пишется победителями. В принципе это утверждение верно, но нуждается в уточнении: история пишется ловкачами-шмуэлями — теми, кто выбился в начальники над истинными победителями. Пишется мерзавцами-генералами, сыто-пьяно пыхтевшими в блиндажах над своими военно-полевыми женами, в то время как другие, голодные и безоружные, поднимались в атаку на вражеские пулеметы. Пишется членами и секретарями всевозможных комиссий и комитетов, вождями, президентами, премьерами, их биографами, их подхалимами, их цепными псами, их комнатными собачками.

А потому можно быть уверенным, что сохраненные историей рассказы о Шмуэле Даяне не содержат самых вопиющих примеров его ловкачества. Хотя и того, что осталось, достаточно, чтобы составить вполне определенное представление о человеке.

Вот в Дганию приезжает из России Двойра Затуловская — интеллектуалка, сионистка и просто красавица. Приезжает — чтобы остаться. Нет в кибуце парня, который бы не влюбился, и Шмуэль не стал исключением. Кому же достанется Двойра? По-видимому, события развиваются в нежелательном для Даяна направлении, потому что он устраивает собрание, где ставит вопрос о несоответствии товарища Затуловской задачам текущего момента. Мол, при таком субтильном телосложении трудно работать мотыгой. Кроме того, товарищ Двойра не знает ни слова на иврите. И вообще больно умная. И девушку изгоняют из Дгании. Как говорил малосимпатичный герой пьесы Островского: «Так не доставайся ж ты никому!»

Затем Шмуэль уезжает в Европу. До этого он занимал непримиримую позицию по отношению к любым попыткам покинуть кибуц. К примеру, Шмуэль буквально затравил Рахель Блувштейн, решившую посвятить два года изучению агрономии в университете Тулузы. Агрономы нужны Стране, как воздух, но Шмуэль уверил всех, что истинным мотивом Рахели — музы Кинерета и будущего поэта цветаевского масштаба — является желание сбежать от работы на земле. А кто покидает Дганию — тот дезертир!

Однако проходит всего несколько месяцев, и в Европу устремляется уже сам непримиримый борец с дезертирством! На то есть причина, понятное дело. Причина, честно говоря, анекдотическая: в ухо Шмуэля Даяна залетел комар, коего пытались вывести народным способом — каплей разогретого масла. Комар пал смертью храбрых, но боль лишь усилилась. Все это, конечно, вызывает сочувствие, но почему лечиться от комара в ухе нужно было непременно в Австрии, на расстоянии нескольких дней пути от Кинерета? Неужели подобный мотив отъезда выглядит более уважительным, чем желание Рахели выучиться на агронома?

Спустя еще несколько месяцев Шмуэль возвращается в кибуц. Сюрприз! Он не один! На обратном пути ловкач заехал в Россию. Как известно, Россия — крошечная страна, а потому никого не должна удивлять его абсолютно случайная встреча с… Двойрой Затуловской! А уж где случайная встреча, там и запланированное обручение. Понятно, что о категорической непригодности красавицы-интеллектуалки к кибуцному труду теперь уже вспоминают только злопыхатели, да и то вполголоса: Шмуэль обид не забывает. Да и вообще, прежнее решение принималось по поводу Двойры Затуловской, а тут — Двора Даян, совершенно другой человек.

[51] Даян (ивр.) — судья.

[52] Адэ (или А. Д. — Аарон Давид) Гордон (1856–1922) — основатель так называемой «религии труда». Его называли «секулярным святым». Один из идеологов Второй алии.

[53] Лея Гольдберг (1911–1970) — выдающийся израильский поэт, переводчица, автор множества книг для детей и взрослых.