— Тогда будь умницей. Лежи идеально спокойно, пока я тебя пробую. Потому что мой идеальный холст нельзя испортить.
Дыхание сбилось — не от паники, как раньше, а от чистого, острого желания.
Янтарный взгляд Кая не отрывался от меня, пока он снял один ботинок, потом другой. Затем — носки, по одному, неторопливо. Всё это падало на пол, тяжелый стук подошв гулко отозвался в комнате, смешавшись с гитарным рифом старого рок-хита.
Он провел ладонями вверх по моим ногам, не отводя взгляда. Потом накрыл ладонью промежность, поверх джинсов. Глаза его закрылись, дыхание стало тяжелым.
— Воробышек, ты горишь, — выдохнул он. — Можно обжечься… но я с гордостью понесу эти ожоги.
Я утонула в ощущении его ладони, двинула бедрами навстречу, и от трения по телу пробежали искры. Казалось, что весь день под моей кожей кто-то растягивал тонкие проволоки — одно прикосновение, и я взорвусь.
Кай открыл глаза — чистое золото, сплошное желание.
— Скажи, что я могу попробовать тебя, — хрипло произнес он.
Дыхание сорвалось, и остался только один ответ:
— Да.
Его рука скользнула от бедер вниз, и ловкие пальцы расстегнули пуговицу на моих джинсах. Во рту пересохло, когда Кай медленно потянул за молнию. Я слышала каждый металлический зубец — даже сквозь гитарные рифы и тянущиеся строки старой песни, звучавшей в студии. И чувствовала их — крошечные вибрации пробегали по всему телу.
— На счет три, Воробышек, — тихо сказал он. — Подними бедра. Только осторожно… не двигай этой прекрасной грудью слишком сильно.
— Хорошо, — выдохнула я.
Его пальцы зацепились за пояс джинсов и кружевных трусиков, в тон лифчику.
— Раз... — я напряглась.
— Два... — мышцы будто застыли под кожей.
— Три.
Я подняла бедра, и Кай стянул с меня джинсы одним уверенным движением — вместе с кружевным бельем. Когда он отбросил всё это на пол, его взгляд прошелся по моему телу, будто кисть художника по холсту, вычерчивая каждую линию, каждый изгиб.
— Мог бы смотреть на тебя вечно, — тихо произнёс он. — Никогда не устану запоминать каждую впадинку, каждый изгиб. Как линии сходятся и расходятся. Самое прекрасное творение — на этой земле и за её пределами.
— Кайлер, — прошептала я.
Он подтянул к себе стул, сел и опустился ниже. Бёдра сомкнулись сами собой.
— Не смей, — прорычал он, обхватывая мои голени ладонями. — Не прячься. Лучший подарок, который ты мне даёшь, — это когда открываешься полностью. Показываешь свой огонь и свой страх. Своё мягкое сердце и ту дикую силу, что в тебе живёт. Тело. Душу. И если ты думаешь, что я не хочу запомнить твою красоту во всех её проявлениях, — ты ошибаешься.
Дыхание сбилось, грудь поднималась в судорожных рывках.
— Разреши мне увидеть тебя, Воробышек. Всю. Я не гордый — могу и попросить.
Медленно, будто ломая невидимые цепи, я разжала бёдра.
Кай втянул воздух сквозь зубы.
— Черт, какая же ты красивая. Болит, да?
— Да.
— Я помогу тебе с этим, — сказал Кай и одним уверенным рывком потянул меня вниз по кровати. Он перекинул мои ноги себе на плечи, оказываясь лицом к лицу с самой уязвимой частью меня.
— Черт, какая ты идеальная. Уже дрожишь. Моя девочка любит свою татуировку.