– Ты это знаешь, – сказал он, – и постарайся запомнить. Детство – это не мгновение. Старость – это не мгновение. Может быть, и смерть тоже. Это процесс. Некоторые кластеры костной ткани продолжают развиваться. Некоторые скопления клеток тоже. Прямо как созвездия на небе. Я несу чепуху. Я хочу домой. Отходы обмена веществ. Ферментативный распад. Саркофагиды. Мясные мухи. Гниение. Почва. Новая жизнь. Я хочу домой, Шарлин. Я хочу домой.
Она не поняла, что Луис имеет в виду. Домом могла быть Мексика. Домом могла быть Роза. Шарлин перелистывала страницы книги и продолжала читать, путаясь в предложениях, пропуская целые строфы, хотя это не имело значения. Все, на чем она могла сосредоточиться, – это на том, как раздувается и опадает мусорный мешок, как поднимается и опускается грудь Луиса и как всего двенадцать дней назад она держала в руках сердце Джона Доу и задавалась вопросом, бережет ли кто-нибудь в мире – или что-нибудь – ее собственное. Если то, о чем бредил Луис, было правдой, то руки, которые обнимали Шарлин, принадлежали не Существу, а Существам, готовым наполнить ее новой жизнью, когда она созреет. Это было грустнее всего: упыри как средство исправления, миллионы грибовидных облаков пришли, чтобы исправить все, что пошло не так.
– Ты вернешься домой, – пообещала она.
– Я хочу…
– Я сказала, ты вернешься домой.
– Я хочу…
– Перестань хотеть, Акоцелла. Ты отправишься домой, даже если мне придется тащить тебя туда.
Последовала долгая-предолгая пауза, во время которой Луис Акоцелла, возможно, и умер, но Шарлин никогда не будет в этом уверена. Где-то в час дня, когда Виктор Янг снова запел «Я отвезу тебя домой, Кэтлин», из-под мусорного мешка наконец донесся еще один звук:
– М-м-м-м-м. – Тот самый уклончивый звук, которым Луис так часто сводил ее с ума.
Шарлин хихикнула, встала, еще немного посмеялась, но, когда подняла револьвер, будто говоря: «Потанцуем?» – из ее глаз брызнули слезы. Сотни горячих слезинок текли по щекам и, уже холодные, струились по груди. В конце концов Шарлин решила, что будет уместно сделать дружелюбный, фамильярный и игривый жест, который Луису так нравился, – показать средний палец. Она приложила револьвер к подушке, которая, как было велено, лежала на лбу Луиса. Мешок сморщился, как лоб в гримасе удивления. Шарлин потребуется всего одна попытка, чтобы сделать то, что Луис ей сказал. Может, Шарлин и была посредственной женой, но она была, черт возьми, лучшим динером, который когда-либо был у Луиса Акоцеллы.
54. Это испытание
Кто-то умирает. Кто-то другой учится жить. Честный обмен и лучший способ, которым Грир могла бы построить свою новую жизнь. Это были худшие времена, как в первой главе той знаменитой книги, которую Грир не могла вспомнить. Однако она помнила и вторую половину этой фразы.
Несмотря на невероятные трудности, у нее завязался роман. Здесь, в холодном захолустье задрипанного Миссури. Хотя к охоте Грир относилась хорошо, ей никогда не нравились походы. Жилище Морганов было не очень удобным, но за те девять дней, что она провела с Мьюзом, они уже поспали на сене в сарае, на подстилках из сухих сосновых иголок, в утлой лодке и на самой земле, просыпаясь мокрыми от росы. Роса и запахи травы, коры и друг друга. И Грир это нравилось. Очень нравилось.
– Я подумал, что лучшее место для укрытия – снаружи. – Мьюз был пьян, но у него была хорошая чуйка. Те, кто оказался заперт в трейлерах в «Последнем прибежище», или в средней школе Балка, или, как описал Мьюз, в каждом предприятии в Канзас-Сити, скорее всего, были обречены. Упырей было больше. Что еще хуже, Они были терпеливы. Если Они не смогут взломать дом, то дождутся, пока у вас не закончится еда и вы не рванетесь на свободу, сами став пищей.
Уйдя глубже в земли с длинной, ровной пашней и пустыми, поросшими травой полями, Грир и Мьюз почуяли беду. Они никогда не видели, чтобы упыри собирались в группы больше пяти. Чаще всего видели одного или двух на расстоянии полукилометра и заканчивали свои дела – копались в мусоре, перекусывали, собирали вещи, целовались, – прежде чем убраться подальше от опасности.
Иногда, поспешно уходя, они хихикали. Словно полицейский застукал их целующимися в парке. Это наводило Грир на мысль, что она, возможно, влюбилась. Когда она впервые подумала об этом – они только-только сблизились, – то отмахнулась от этой мысли. Пожилые супружеские пары в «Саннибруке» верили, что муж или жена нужны им для выживания, потому что кто еще знает, как вовремя оплачивать счета или правильно готовить кофе? Перенесите это чувство опоры и надежности в реальные ситуации, когда речь идет о жизни и смерти, и да, это, вероятно, будет похоже на любовь.
Грир знала все это, но все же удивлялась. Она никогда не влюблялась, даже близко нет. И предпочитала, чтобы все именно так и оставалось. Была страсть: бедный Касим и другие парни до него. Было то, что папа называл дружелюбием: парни, от которых Грир получала удовольствие, потому что они были интересными и вдохновляли ее быть интересной в ответ. Мьюз был «полным набором» и даже больше. Ходячий сборник историй, который любил слушать ее. Грир не думала, что у нее вообще есть истории, но Мьюз жаждал их, как будто заключение ее матери под стражу и темные дни в «Саннибруке» напоминали ему о ком-то.
Вскоре она узнала, что так и есть. Уилл и Дарлин Лукас, супружеская пара с тяжелой судьбой. Мьюз очень уважал их, настолько, что морщился, когда говорил о Лукасах, явно опасаясь, какая участь их постигла. Насколько Грир могла судить, Лукасы были единственными, кто любил самого Мьюза, а не выгоду, которую можно из него извлечь. Навыки и таланты Мьюза больше ни хрена не значили. Фермеры, плотники – теперь они были героями, хотя Грир подозревала, что обаяние Мьюза все еще может пригодиться.
Он был обезоруживающе откровенен в своем обаянии. Любил многих женщин, как сам выразился, и оплакивал их как часть своего прежнего мира. Грир обнаружила, что не возражает против того, чтобы быть последней в списке, а не объектом воздыхания. Выделяться в новом мире значило искушать смерть. Все, что Грир было нужно, – это чувство, с которым она проснулась 24 октября. Желание. Теперь у нее было желание, и очень большое; у Мьюза желание тоже было.
Их специальностью, если это можно так назвать, были рейды по пустым домам. В первом доме, на который они наткнулись, одноэтажном бунгало внутри разваливающейся фермы, Грир нашла бинокль. Поняв, какая это полезная штука, поспешила показать его Мьюзу. Она застала его роющимся в ящиках прикроватной тумбочки. Грир знала, что он ищет. Презервативы. По сравнению с другими парнями, которые дулись, как только слышали шуршание упаковки, это было потрясающе по-взрослому. Грир видела достаточно фильмов о конце света, чтобы понимать: забеременеть во время апокалипсиса – большая глупость.
На поиски презервативов ушло три дня. Казалось, что целая вечность, хотя могло уйти и три года. Грир надеялась, эта находка означает непрерывный трах, но нет. Всего четырнадцать презервативов. И все. Кто знает, когда они найдут еще, да и найдут ли вообще. Мьюз отмерял сексуальные заигрывания, как редкий напиток. Каждые три-четыре дня или когда случалось что-то особенное. Еще один признак ответственности, хотя Грир это не нравилось, и она не скрывала своего отношения.
– Эй, на чьей ты стороне в этой гражданской войне? – спросил Мьюз.
Игриво, но в то же время настороженно, будто бы Грир Морган была девушкой, с которой лучше держать ухо востро. Честно говоря, ей это льстило. Она ни разу не задумывалась, почему раньше перечила стольким учителям в Балке и никогда не отступалась от драк. Теперь стало кристально ясно: ей нравилось чувствовать себя опасной. Скучная и однообразная жизнь в Балке не позволяла утолить это чувство, но здесь Грир могла насладиться им сполна.
Это не означало, что Грир нравилось убивать упырей. Это нарушало их блаженство. Грир и Мьюз не ложились спать без установленной системы оповещения – обычно это была проволока по периметру, которую они разматывали каждую ночь и снова сматывали каждое утро. Трижды проволоку рвали. Это было чертовски страшно. В первый раз они были в сарае, а за спиной была только стена – грубая ошибка новичка, и слава богу, что им пришлось столкнуться только с одним упырем. Грир спала с мачете, и она раскроила череп упыря, как кокосовый орех. Осколки костей разлетались, как стружка.
В те ранние дни ее главным занятием было выживание. Это означало одно – лук.
Охотясь с папой, Грир в основном использовала ружье, но Фредди Морган пользовался и луком. Не составным, каким-нибудь из этих огромных, высокотехнологичных приспособлений, оснащенных осями, блоками и стабилизаторами. Нет, у него был простой английский длинный лук, в котором было что-то сказочное, но для попадания в цель требовалась практика. Грир выстрелила раз или два, но без особого успеха.
Однако теперь у нее было в избытке свободного времени. Так что она тренировалась. По несколько часов, каждый день. Ждала, пока они не наткнутся на какую-нибудь постройку или, по мере накопления опыта, на дерево или телефонный столб. Камнем выцарапывала мишень. С расстояния в пять шагов выпускала шесть стрел, находила их и выпускала снова. Тишина природы, которой Грир более всего наслаждалась, когда охотилась с папой, все еще ощущалась, только теперь в ней появился дополнительный элемент самосовершенствования. Достигая своей цели, Грир отходила от мишени уже на десять шагов, затем на пятнадцать.
Тетива хлестала ее по предплечью до крови, пока Грир не нашла кожаный ремень, не вырезала дополнительное отверстие и не затянула ремень вокруг уязвимой части тела. Мышцы спины опухли так, что кожа, казалось, вот-вот лопнет.
– Трапециевидная мышца, – сказал Мьюз, массируя большими пальцами ее воспаленную плоть. – Широчайшая мышца спины, – сказал он, опускаясь ниже. – Наружная косая мышца, – продолжил он, опускаясь еще ниже, дразня Грир поглаживаниями. Не для всех любовных игр нужен презерватив. Грир легла, прижавшись ноющей спиной к холодной земле, и нежно положила руки на растрепанные волосы Мьюза. У нее болели даже ладони.
Одна из шести стрел в цель – плохо. Три из шести – не помогут им почувствовать себя в безопасности в экстренной ситуации. Пять из шести – вот это уже что-то. Всего через неделю после начала новой кочевой жизни Грир пробивала почти центр мишени метров с тринадцати. Был ли это фантастический прогресс? Грир не знала, но ей было приятно. Она скорее предпочла бы теперь стрелять из лука с пятнадцати метров, чем бить мачете.