— Держимся, — вздохнул он. — Но вопросы нам задают даже те, кого условно можно назвать друзьями.
— Это понятно, — хмыкнул я. — А что Мусасимару говорит? И как вообще настроения в японском обществе?
— А что он может говорить? Да я тебе сейчас включу, послушаешь! Есть минутка?
— Пока еду.
Разумовский что-то пощёлкал.
— Вот, слушай.
Раздался голос Мусасимару. Скрипучий, преисполненный боли и страдания. Император часто прерывался, кашлял, но не стонал.
— То, что я выжил… это… божественное знамение! Теперь я вижу их всех! Нет больше сомнений! Это не преступление одного безумца! Это сигнал! Сигнал к началу кровавого переворота! Тщательно подготовленный акт террора! Они хотели…
— Сейчас он тут от боли морщится, весь перевязанный, — прокомментировал Разумовский.
— Они хотели этим поджогом создать панику и неразбериху, чтобы в час «Икс» начать гражданскую войну! Но этому положен конец! Народ Японии больше не должен страдать от этой чумы! Никакой пощады! Никакой жалости к этим убийцам! Годами мы проявляли непростительную, преступную мягкость! Годами я слушал этих… либеральных болтунов, которые говорили о диалоге с предателями! И вот результат! Пламя в самом сердце Токио!
— Хочет встать, его пытается поддержать медсестра, но он её отталкивает, — Разумовский решил мне пересказать весь этот театр одного актёра.
— Каждый функционер, — снова послышался голос Мусасимару, — связанный с этим заговором, будет казнён! Каждый, кто смел поднять руку на божественный порядок, будет предан мечу завтра на рассвете! Мы больше не будем терпеть! Если кто-то думает, что сможет снова заболтать меня сладкими речами — он ошибается. Отныне я не признаю ничего, кроме одного: истребления! Это не имеет ничего общего с местью. Это — суд! С этой минуты… любой, кто встанет на нашем пути, будет раздавлен. На то воля Аматэрасу!
Он захрипел и, судя по звукам, куда-то упал.
— Дальше уже не так интересно, — Разумовский выключил видео.
— Мда… совсем у сумоиста фляга засвистела! — нахмурился я. — И что, это работает?
— Наши очень немногочисленные агенты говорят, что вполне. Япония же. Даже те, кто сомневается — готовы за императора погибнуть. А тут такое святотатство. Ладно, у тебя что?
— Есть зацепка, — уклончиво ответил я.
— Нам нужны не зацепки, а что-то такое, от чего даже этот скользкий гад не отвертится, — в голосе Разумовского звякнула сталь. — Документы, улики, живые свидетели.
— Будут, — пообещал я. — У меня, знаете ли, свой интерес.
— Звони, как что найдёшь. Я так понимаю, в следственную группу ты внедрился?
— Да мы с ними лучшие друзья, — хмыкнул я. — Нормальные кстати, следователи, серьёзные, профи. Служат не за страх, а за совесть.
— Сильно не привязывайся, — предупредил Разумовский. — Они так-то тебя ищут.
— Уже нет, — хохотнул я. — Они уже поняли, что эту кашу заварил не Чернов, только ещё не разобрались, кто настоящий повар. Всё, я приехал.
— Ждём-с.
Ограбленный магазин Гиндза Тёсюя, расположенный внезапно в квартале Гиндза, выглядел вполне целым. Вокруг входа была натянута сигнальная лента, дежурил полицейский, в остальном об ограблении ничего особо и не говорило.
Я остановился неподалёку, заглушил мотоцикл и, убедившись, что на меня никто не смотрит, скользнул в тени. Можно, конечно, и ксивой побряцать, но это долго, тут пока со всеми раскланяешься… Да и следить за магазинчиком могут, кто им заинтересуется.
Внутри был погром. Такое впечатление, что искали что-то конкретное, но не могли найти и всё перевернули вверх дном.
Но мне в тенях пофиг.
Я призвал свою любимую гончую. Умная собачка преданно заглянула в глаза, мол, что искать.
«Мужчина с зубастой палкой», — отправил я ей запрос.