Графиня из Черного замка: читать начало книги онлайн

Я слушала, стараясь сохранять на лице невозмутимое, вежливо-сочувственное выражение, держа руки сложенными на коленях под столом. История звучала правдоподобно, страшно и эпично, как страница из героической поэмы. Ледяной Ревун… существо, идеально вписывающееся в мрачный фольклор этих снежных, негостеприимных краев. Но где-то в самой глубине души, в том уголке, что привык анализировать тексты на достоверность, что-то настораживало. Слишком уж удобное, готовое объяснение. Слишком… живописное, законченное, как готовая легенда. И слишком хорошо сочеталось с их статусом и ситуацией. Охотиться на таких редких, смертельно опасных зверей — это же именно то развлечение, что подходит отчаянным молодым аристократам, жаждущим подвигов и славы охотников на чудовищ.

— Ужасное создание, — наконец произнесла я, и мой собственный голос прозвучал приглушенно, тише обычного. — Искренне рада, что вам удалось от него уйти целыми. Надеюсь, ваш друг быстро поправится. Леса вокруг, как я успела понять, хранят в своих снегах немало древних и неприветливых тайн.

«И некоторые из этих тайн, — холодной, отстраненной мыслью подумала я про себя, встречая ясный, открытый и вновь обретший уверенность взгляд графа, — возможно, имеют две ноги, а не четыре, и говорят на языке людей и интриг, а не издают ледяной рев». Но вслух я этого, конечно, не сказала, лишь слегка коснулась края салфетки.

Ночь прошла на удивление спокойно, почти обманчиво. Никаких новых кошмаров с садами и голосами, только привычная, глубокая, звенящая тишина замка, нарушаемая редким потрескиванием оседающих углей в камине моей опочивальни и далеким, знакомым скрипом балки. Утром эльф-слуга Эльсиндор, принеся завтрак, тихо доложил, что состояние гостя стабильно, жар спал, и он даже смог выпить несколько ложек крепкого бульона, не приходя в полное сознание. Жерар, по словам эльфа, шел на поправку, его тело боролось.

Эта новость позволила мне выдохнуть с некоторым, пока еще робким, облегчением. Чем быстрее он окрепнет, тем скорее эти нежданные, яркие гости покинут мою каменную крепость, оставив лишь воспоминание и, возможно, легкий беспорядок. За завтраком в солнечной зале, среди запаха лаванды и тихого звона вьюнков, граф Артуа выглядел уже не так изможденно. Тени под глазами стали менее заметны, движения обрели привычную ему плавность. Он вновь поблагодарил за заботу, и на этот раз в его благодарности чувствовалась менее официальная, более живая, человеческая теплота. Мы говорили о нейтральном, безопасном — о том, как замок удивительно хорошо сохранился для своего почтенного возраста, о суровой, но завораживающей красоте зимнего леса за окнами. Я держалась корректно вежливо, но сдержанно, все еще ощущая себя хозяйкой тихого, отлаженного зверинца, в который случайно или намеренно занесли двух ярких, красивых, но потенциально опасных экзотических хищников, чье настоящее поведение и намерения были мне совершенно неизвестны.

После завтрака, чувствуя нарастающую потребность в привычной обстановке, я, как обычно, удалилась в свой кабинет в северной башне. Мне нужно было это уединение, как глоток чистого, холодного воздуха после душной комнаты. Я взяла знакомый деревянный планшет и хорошо заточенный грифель, села на свой привычный стул у широкого, холодного окна и погрузилась в работу, пытаясь с хирургической точностью запечатлеть причудливый, ажурный узор, который мороз нарисовал за эту долгую ночь на стекле. Внимание к деталям, к плавности линий и резким изломам, к игре света на ледяных кристаллах — всё это медленно, но верно уводило прочь от тревожных мыслей о непрошеных гостях.

Я так увлеклась, вживаясь в каждую черточку узора, что не сразу услышала тихие, почти неслышные, но чуждые шаги за своей спиной. Обернувшись, я увидела в арочном проеме двери графа Артуа. Он стоял, не решаясь переступить порог без явного приглашения, и его внимательный взгляд медленно скользил по стенам, где в простых деревянных рамках были развешаны мои рисунки — десятки видов замка, леса, дальних гор в разное время суток и при разном освещении, целая хроника моего молчаливого диалога с этим миром.

— Прошу прощения, сударыня, что побеспокоил вас в вашем убежище, — сказал он тихо, и его голос прозвучал негромко в каменной тишине комнаты. — Слуги указали, что вы здесь. Я… просто хотел выразить свою благодарность еще раз, уже лично, не ограничиваясь формальностями за столом.

Я кивнула, жестом руки приглашая его войти. Но он не подошел ко мне сразу. Вместо этого он, словно завороженный, медленно прошел вдоль стены, внимательно вглядываясь в каждый лист, в каждый штрих. Его молчаливое изучение затянулось, нарушая привычный звуковой вакуум кабинета. Я невольно замерла, следя за его реакцией краем глаза, чувствуя странное напряжение — как будто кто-то читал мой личный, никому не предназначенный дневник. И вдруг он остановился перед большим листом, где была запечатлена южная башня в сизых, предрассветных сумерках, когда последние звезды еще цепляются за небо, а первый холодный свет лишь намечает силуэты камней.

— Это… потрясающе, — проговорил он наконец, и в его обычно сдержанном голосе прозвучало не вежливое любопытство, а настоящее, глубокое, почти профессиональное восхищение. — Вы уловили здесь не просто архитектурную форму. Вы уловили душу этого камня, его многовековую тяжесть и терпение. Этот свет… он холодный, безжалостный, но в этих тенях, — он провел пальцем по воздуху, следуя за линией на рисунке, — есть тихая надежда на рассвет. И эти линии, эта штриховка, — он указал на тщательную проработку, передававшую грубую фактуру древней, потрескавшейся кладки, — такая точность, такое интуитивное понимание самого материала. Вы где-то учились? У мастера?

Мне стало невероятно, почти болезненно приятно. Это был не дежурный, поверхностный комплимент светского человека, а точная оценка того, кто, судя по всему, сам разбирался в искусстве или, по крайней мере, видел его достаточно, чтобы отличить технику от подлинного чувства. Теплая, смущающая волна поднялась откуда-то из глубин груди, хлынула к щекам, и я почувствовала, как они заливаются незнакомым, предательским румянцем. Я, привыкшая к полному, абсолютному отсутствию какой-либо внешней оценки, смутилась до глубины души.

— Да, на… на своей родине, — сдержанно, опустив взгляд на свой незаконченный рисунок инея, ответила я. — Закончила художественную школу. Но здесь… здесь просто неиссякаемый источник вдохновения вокруг. Его невозможно игнорировать.

— Это более чем видно, — сказал он, обернувшись ко мне. Его янтарные глаза, обычно такие проницательные и холодные, сейчас светились искренним, живым интересом, без тени высокомерия или снисхождения. — У вас редкий, по-настоящему цепкий дар, сударыня. Обычно подобные виды стремятся писать красками, гонясь за яркостью и эффектностью. А вы одним лишь серебром грифеля передаете саму суть, самое настроение момента. Это требует не только огромного технического мастерства, но и… очень тонкого, глубокого внутреннего зрения. Умения видеть мир иначе.

Мое смущение усилилось, смешавшись с неловкой гордостью. Я не знала, что сказать. Его похвала была настолько неожиданной, точной и проникновенной, что полностью обезоруживала, сметая привычные барьеры осторожности.

— Вы слишком любезны, господин граф, — наконец пробормотала я, снова беря в дрогнувшие пальцы холодный грифель, просто чтобы занять их, найти точку опоры. — Это просто наброски. Способ запечатлеть мгновение для памяти, не более того.

— Скромность, бесспорно, украшает, но она же порой скрывает от мира настоящее, редкое сокровище, — мягко, но убежденно возразил он. Потом, словно спохватившись, что переступил какую-то незримую грань формальности, слегка отступил назад, к двери. — Я снова прервал вашу работу. Простите за назойливость. Просто… искренне благодарю, что позволили увидеть это. Это был настоящий подарок.

Он еще раз склонил голову в почтительном поклоне и бесшумно вышел, оставив дверь приоткрытой.

Я осталась одна. На столе лежал холодный грифель, за окном был все тот же привычный, неподвижный зимний пейзаж, но в каменной тишине комнаты теперь витало, смешиваясь с запахом бумаги и воска, что-то новое, незнакомое — не гнетущий страх перед переменами, а неловкое, смущенное, но безусловно теплое и сладкое послевкусие от чужого, понимающего и оценивающего взгляда. Моя тихая, неприступная крепость дала свою первую, почти невидимую трещину — и произошло это не от удара судьбы или злого умысла, а от одного лишь искреннего, проницательного комплимента. Воздух, казалось, теперь слегка дрожал от этого нового отзвука.

Глава 9

Глава 9

В тот же день, готовясь к обеду, я стояла перед своим гардеробом и с неожиданным раздражением обводила взглядом привычный ряд платьев. Практичная шерсть цвета мха, темно-синее суконное, серое с минимальной вышивкой у горла… Все они были удобны, теплы и идеально соответствовали моей роли затворницы, Хранительницы Тишины.

И тут моя рука сама потянулась к дальнему уголку, где висело одно-единственное платье, которое я почти не носила. Из мягкого, струящегося бархата глубокого винного оттенка, с высоким воротом и длинными рукавами. Оно было скроено проще, чем наряд графа, и без каких-либо украшений, но в нём была… изюминка. Оно ловило свет иначе, лежало по фигуре чуть изящнее, его цвет был не фоновым, а явным.

Мысль ударила меня с ясностью вспыхнувшей спички: «Надеть бы это. При нем».

Я замерла, пальцы уже касаясь прохладного ворса бархата. Эта мысль удивила меня. Глубоко, до самого основания. Но, странным образом, не раздражала. Не было в ней ни паники, ни отторжения. Было лишь тихое, изучающее удивление самой себе. Когда в последний раз я хотела просто понравиться? Не вписаться в рамки, не быть незаметной, а наоборот — выглядеть… хорошо? В моей прежней жизни такого не было. А в нынешней — и подавно.

Это было новое, незнакомое чувство. Оно не вытесняло моего страха перед переменами, не отменяло желания вернуть прежнее уединение. Оно просто существовало параллельно — легкое, щекочущее нервы и заставляющее кровь приливать к щекам.

Я сняла с вешалки свое обычное, серое платье. Посмотрела на него. Потом снова на бархатное. Вздохнула. И, со странным чувством, будто совершаю нечто слегка безумное, нарядилась в винный бархат. Перед тем как выйти, я на мгновение задержалась у зеркала. Высокая женщина в платье, от которого веяло не роскошью, но скрытым достоинством, смотрела на меня чуть смущенными, но живыми глазами. Я поправила прядь волос и, поймав на своем лице тень улыбки, которую не пыталась стереть, отправилась в столовую. Мне было приятно. И в этом простом факте заключалась целая революция.

Обед протекал в спокойных, почти бессодержательных тонах. Мы говорили о нейтральном: о том, как хорошо потрескивает ольха в камине, о предстоящем, по прогнозам гнома-хранителя, усилении мороза. Граф Артуа держался с той же утонченной вежливостью, но в ней уже не было напряжения первой встречи — только благодарная усталость. И тогда, отодвинув тарелку с десертом, он произнес то, чего я, в глубине души, уже ожидала:

— Жерар сегодня заметно оживился. Силы возвращаются. Если ничего не изменится, через пару дней мы сможем вас покинуть и больше не нарушать ваш покой. Наши лошади отдохнули в вашей конюшне и готовы к дороге.

Он улыбнулся, и в его улыбке была искренняя признательность.

А я… я почувствовала легкое сожаление.