Твоя последняя ложь: читать начало книги онлайн

На лице у Коннора появляется выражение замешательства.

– Разве ты не знаешь? – спрашивает он, и я умоляюще уточняю:

– Знаю что?

Но он отвечает не сразу. Тремя долгими, медленными глотками допивает свое пиво, пока я жду его ответа.

– Знаю что? – повторяю я, когда Коннор ставит пустую бутылку на столешницу, а я лезу в холодильник еще за одной.

– Было несколько увольнений, – говорит он, поджав губы, как будто не хочет произносить эти слова вслух – как будто хочет подсластить их, словно разговаривает с ребенком. – Нику пришлось кое с кем расстаться.

Но я качаю головой и говорю ему, что ничего про это не знала.

– Кого? – спрашиваю я. – Когда? Почему?

– Где-то с месяц назад – может, чуть больше, – говорит он.

Сердце у меня замирает. Выскальзывает из груди, проваливается куда-то в желудок, и на миг мне кажется, что меня сейчас стошнит. Я хватаюсь за столешницу – так, что белеют пальцы. Почему Ник ничего не сказал мне об этих увольнениях? Я представляю себе ту женщину, которая работает за стойкой регистратуры, – Нэнси, с ее пристрастием к горячему какао с зефирными конфетками, и Стейси, виртуоза математики, деловитую и скрупулезную, – она отлично справляется со счетами. Они ушли? Их уволили? И как насчет той медсестры-гигиенистки – Джен?

– Финансовые проблемы, – говорит мне Коннор.

Я резко выдыхаю. Все мои страхи переполняют меня, когда я отчаянно размышляю обо всем, чего не знаю. Все счета оплачивал Ник, это он у нас занимался финансами. Я сложила с себя эти обязанности совершенно добровольно и без всяких вопросов, когда мы поженились, и с той поры и думать забыла обо всех финансовых и налоговых вопросах. Я с трудом справляюсь даже с простой арифметикой, я никогда не была сильна в цифрах. Последнее, что нам требовалось, – это чтобы я занималась оплатой счетов.

– Почему Ник не сказал мне? – гадаю я вслух, а Коннор пожимает плечами и говорит, что не знает. Он был совершенно уверен, что Ник мне все рассказал. И вот теперь, стоя в слабом свете кухонного светильника, я задаюсь вопросом: если Ник мог хранить это в секрете от меня, если он мог неделями не упоминать о финансовых проблемах, если он мог увольнять сотрудников и ни слова не говорить мне об этом, то о чем еще он мне не рассказывал? Чего еще я не знаю?

В эту ночь Мейси попросилась спать со мной. Она тихонько прокрадывается в мою спальню, когда я укладываю Феликса в колыбельку – ровно через семь с половиной минут после того, как я закутала дочь в ее собственное стеганое одеялко и натянула его ей до шеи, как это делает папа. «Лег жучок на бочок».

– Мне никак не заснуть, – говорит она мне, пересекая комнату, из которой я только недавно вымела битое стекло.

– А ты пыталась? – спрашиваю я, на что Мейси так энергично кивает своей маленькой головкой, что волосы падают ей на глаза. Она держит плюшевого мишку за одну лапу, и бедняжка висит вверх ногами. Из-за привычки Мейси жевать его он почти ослеп, один из коричневых пластиковых глаз вот-вот выпадет из своей орбиты и повиснет на тоненькой коричневой ниточке. Я откидываю простыню, радуясь тому, что рядом есть кто-то и мне не придется провести ночь в одиночестве. Мейси с радостью соглашается, бросается к кровати и запрыгивает внутрь – как раз туда, где должен лежать Ник. Она пристраивает голову на его подушку, но ее маленькое тельце неспособно заполнить пространство, где когда-то лежало его тело, где его теплые руки окутывали меня во сне, словно кокон, а его нога, перекинутая через мою, со временем становилась все тяжелее. Воздух насыщен свежим ароматом детского шампуня от «Джонсон и Джонсон» и удушающим летним зноем, который без приглашения проникает в открытое окно и вновь заставляет нас обливаться по'том.

Посреди ночи Мейси опять просыпается с криком.

– Плохой человек! – пронзительно вопит она, а затем без всякой передышки после первого отчаянного выкрика: – Плохой человек гонится за нами! – И сердце у меня начинает гулко и часто колотиться. Она плачет рядом со мной, выпрямившись в постели и вцепившись в подушку, как будто верит, что это Ник. Слезы льются у нее из глаз, как стремительные воды Ниагарского водопада, и остановить их почти столь же нереально.

Кладу свою дрожащую руку на влажную ладонь Мейси и говорю ей: «Ш-ш-ш!» – но она отталкивает меня с такой силой, что я чуть не падаю с кровати и даже хватаюсь за колыбельку Феликса, которая тоже опасно кренится на своей подставке. Феликс, разбуженный внезапным толчком, начинает плакать, и его рев, быстро перерастающий в кошачьи вопли, с легкостью перекрывает наши с Мейси крики. Мейси прячет голову под подушку, пытаясь то ли приглушить этот шум, то ли спрятаться от плохого человека, который преследует ее. Не знаю, по какой конкретно причине, хотя это не так уж и важно, поскольку мне тоже сейчас хочется целиком забраться под подушку и спрятаться под ней.

– Какой плохой человек? Что случилось? – громко спрашиваю я, стараясь перекричать вой Феликса, после чего соскальзываю с кровати и, подхватив его на руки, вынимаю из колыбельки. – Ш-ш-ш… Ш-ш-ш… – шепчу я Феликсу, стоя возле нее и пытаясь убаюкать его. – Что за плохой человек, Мейси?

– Плохой человек! – уже буквально визжит моя дочь, голос которой приглушен подушкой.

Когда глаза у меня привыкают к ночной темноте, я начинаю видеть, как ноги Мейси настойчиво пинают по кровати, прежде чем она судорожно подтягивает их к животу и накрывает простыней свое крошечное тельце. Роюсь в люльке Феликса в поисках выпавшей у него изо рта соски – в поисках чего угодно, лишь бы заглушить этот настойчивый рев. Он расстроен, напуган, а может, даже немного зол из-за того, что мы с Мейси разбудили его.

– Что за плохой человек, Мейси? Что за человек? Расскажи мне про этого человека, – лихорадочно взываю я, высвобождая руку из-под тонкой бретельки майки и прижимая Феликса к груди. Ему еще не совсем пора есть. По моим подсчетам, Феликс не должен есть еще час, однако пустышка пропала с концами и нет другого способа остановить его крик, кроме как позволить ему приникнуть к моей груди. Когда он крепко сжимает десны, моя грудь начинает протестовать. Соски потрескались, кожа пересохла, сочась какими-то кровянистыми выделениями; груди у меня твердые, воспаленные и просто невероятно закупорены. Словно вода, сдерживаемая бобровой плотиной, молоко отказывается течь в том темпе, в котором хотелось бы Феликсу, – непрерывным потоком, а не тоненькой струйкой; он лишь безрезультатно чмокает, больно захватывая соски своими твердыми деснами, отчего моя грудь трескается и кровоточит. «Как обстоят дела с кормлением?» – спросила тогда у меня доктор Пол в своем кабинете, и я солгала: «Просто прекрасно», прежде чем сказать ей, как на самом деле обстоят дела: про боль, потрескавшуюся кожу, малое количество молока. Я ожидала услышать целую лекцию о пользе грудного вскармливания, но вместо этого мне предложили выход. Есть и другие способы, сказала она мне, после чего перечислила их: молочные смеси, молокоотсос, донорское грудное молоко.

Мейси не хочет рассказывать мне про этого человека, и я хочу сказать ей, что она ошибается, потому что общалась с полицией и читала газетные статьи. Я и сама побывала на месте происшествия. Все это, похоже, подтверждает одну и ту же истину – что причиной аварии стало превышение скорости, допущенное Ником.

– Расскажи мне про этого человека, – опять прошу я, а когда не получаю ответа, прошу Мейси рассказать мне про ту машину. Она уже сообщила мне, что тот мужчина был в машине, и я представила себе, как он гонится за Ником по Харви-роуд.

– Это была красная машина? – спрашиваю я.

Мейси упорно молчит и едва заметно качает головой – нет, это была не красная машина.

– Может быть, синяя? – продолжаю я, на что она опять мотает головой.

– Это была черная машина, Мейси? Машина была черной?

На сей раз она не качает головой. Вместо ответа вдруг издает долгий протяжный крик, похожий на волчий вой на луну, выпрыгивает из кровати и несется к двери, вновь и вновь взывая к папе. Выбегает из спальни в поисках какой-нибудь другой комнаты, где она могла бы спрятаться – дверь ванной все еще снята с петель и лежит на деревянном полу, и я спотыкаюсь об нее, пытаясь поймать свою четырехлетнюю дочь, прежде чем щелчок замка разделит нас с нею. Феликс у меня на руках уже не прижимается к моей груди, а пытается втянуть в себя что подвернется – мою ночную майку, собственную руку, мои волосы… С прядью моих волос во рту он больше не может кричать.