— Не в чем мне их солить, — отвечала, — да и не надо мне ничего! Все есть!
И, будто невзначай, золотую нитку с платья уронила. Мол, не жалко. А толку? Уговоры не прекратились.
— Возьми, — говорил настойчивый гость, — от всего сердца дарю! Сколько лет такого урожая не было.
Он уже не замечал, как насупилась сида. Болтал и болтал, пока та рукой не махнула.
— Быть по твоему. Возьму твои овощи. Только погоди… Стой здесь.
Понял Дилвен — не желает вход в холм показывать. Отвернулся. И даже шагов и не услышал. Только голос:
— Вот тебе ответный дар, добрый сосед.
Глядь, а сида ему поросенка протягивает. Розового, но с черным ухом.
— Возьми, — сказала. — Мне эту скотину дочь на прошлой неделе принесла, а зачем? Резать противно, а пасти постыдно.
— Так я зарежу… — предложил Дилвен, и за нож взялся.
— Что хочешь делай, только у себя дома. Твой он! — сида аж притопнула. За спиной серое колыхнулось.
Что оставалось делать? Поклониться, пожелать всего хорошего, да и восвояси податься. А там, чтоб стыд глаза не выел, начать хвалиться. Мол, угодил! И свина показывать. Тот рыльцем в корыто зарылся, похрюкивает. Поросенок как поросенок. Скоро подсвинком будет…
Вот сосед, Алан ап Кендал, вздумал поинтересоваться, чем кабанчик хорош оказался.
— Ничем, — сообщил Дилвен, — кроме одного. Как ни крути, а будут у моих детей, да внуков по двору бегать поросята, предок которых принадлежал самой Дон! А до того ее дочери. Не знаю которой, но сильно подозреваю, что рыжей такой…
Задумался Алан. Был он, к слову, первостатейный жадюга. Выпил кружку пива с соседом, почесал густое темечко. Тут мысль в голову и заглянула. Что если самому сиду навестить? Да прихватить не тыкву дурацкую, а хороший подарок? Наверняка Дон опять сторицей отдарится. Пришел домой, в голове свербит: чего бы такого холмовой жительнице подарить? Глаза бегают, руки всякую вещь потрогать норовят. Каждый вдох — с надеждой, всякий выдох — с укоризной. И это — не подойдет! И вон то…
Тут глаза загребущие глядь — жена сыну подарочек заворачивает, чтоб служба королевская веселей была. Варенья, соленья, копченья. Главное же — плед. Красного, королевского, цвета. Сколько недель ткала, к станку никого не подпускала. Ниточку к ниточке подбирала. Теперь же муж на сыновнюю обновку лапу наложил. Погладил, чуть потрепал…
— Новый сделаешь. Этот — нужен. В подарок.
Ну, Алан супругу знал. Не успела та руки в боки упереть, говорить начал. И про сиду, и про ее манеру отдариваться. И что может за багрец перепасть.
— Это, верней всего, конь, — убеждал жену, — в худшем случае — бык. Но верней конь. Представь, наш сын — на белом коне с черными ушами, сидовском! Все обзавидуются. Так что давай. Я как лучше стараюсь.
Буря утихла. Собирался в дорогу Алан спокойно и при полном женином понимании. Путь оказался легким. Вот и холм с тулменом, вот и голос за спиной:
— Привет соседу. С добром ли пожаловал?
— С добром! — отозвался Алан, и подарок развернул, — Вот! Уж добро так добро!
— Не надо мне ничего… — завела сида прежнюю песню.
— Надо, — уверял Алан, — ты плед-то рукой погладь, пощупай. Видишь, какой мягкий, гладкий? Не кусается, ластится! В этом году, светлая сида, всякая работа спорится. И вообще, соседи должны друг другу делать подарки!
Глаза сделал щедрые-щедрые, но на донышке алчность полощется. Вздохнула Дон. Тяжело, печально. Алан подумал — скаредничает. Не желает лошадь отдавать! Ну, бык ведь тоже хорошо? Добавил поспешно:
— Любые. Тут ведь не цена важна, внимание. Возьми плед. Премного обяжешь.
— Ну, хорошо.
Прошелестела алая шерсть, легла на развернутые плечи сиды. И вот уж никак по Дон не сказать, что она — бывшая королева. Королева — и все… Властительница. Которая велела стоять, ждать. Мол, сейчас и тебе подарок будет.
Стоя спиной к холму, Алан прислушивался — не цокнет ли копыто? Не всхрапнет ли конь? Не фыркнет ли бык? Не хлестнет ли тугой хвост по крепкой шкуре?
Тишина. Голос за спиной: