“Радость”, — дописал мел и поставил восклицательный знак. А потом еще один, и еще один, и еще.
Перевод и вступление Александры Секретаревой
От переводчика
По забавному совпадению, образ Швейцарии и швейцарцев — таких же, как и Франц Холер, — возник в моей жизни задолго до знакомства с этим автором и даже с основами географии. Спасибо дедушке-переводчику: однажды оказавшись в Швейцарии по работе, он был так впечатлен, что и сейчас, через несколько десятилетий, с большой теплотой вспоминает эту страну и ее жителей. Рассказы дедушки перемежаются в моей памяти и с первыми шагами в лингвистике — с ранних лет он учил меня крылатым выражениям на латыни. Прошло много лет, но любовь к изучению иностранных языков и интерес к культуре Швейцарии никуда не делись. И вновь переплелись друг с другом после знакомства с произведениями Франца Холера.
Оно состоялось благодаря творческим семинарам в Литературном институте. Рассказы Холера сразу привлекли меня своим юмором и нестандартными сюжетами, умением писателя привести рассказ к непредсказуемому и порой совершенно абсурдному финалу. Этого автора считают одним из самых значимых в стране. Он лауреат многочисленных литературных премий Швейцарии и Германии, а также член Швейцарского общества писателей. Пишет он в разных жанрах: и пьесы, и романы, и рассказы. Последних за годы его творчества написано немало, и Холер не сбавляет темп — некоторые из переведенных мной рассказов изданы недавно, в 2020-м.
Холер не стесняется демонстрировать любовь к своей профессии. Один из его рассказов даже начинается со слов: "Мне нравится, что я — писатель". Многие его персонажи — писатели или фантазеры, постоянно подчеркивающие, как они что-то выдумывают, о чем-то пишут, знают, чем дело кончится, и так далее. Не боится он и совсем неожиданных подходов, как в "Поцелуе" — трех вариациях на один сюжет, — и "Рассказе", название которого тоже не случайно — ведь это пересказ пересказа, собранный, как лоскутное одеяло, из обрывков слов и строк. Не рассказ, а какой-то абсурд!
Но абсурд для Холера чрезвычайно важен — почти все его произведения балансируют на грани фантастики, а кое-какие — и за этой гранью. Что же скрывается за его странными сюжетами? Ответа Холер не дает, только отшучивается.
Ирония, пронизывающая все его рассказы, неотделима от них. Здесь, возможно, и состоит главная сложность в работе с произведениями Франца Холера — не передашь интонацию автора, и все развалится, потеряет смысл. А шутит и иронизирует он весьма разнообразно. Очень любит игру слов. И любит менять интонацию от рассказа к рассказу — постоянно нужно перестраиваться, менять подход к переводу и каждый раз решать новые задачи. Зато не заскучаешь!
Такими его рассказы кажутся и со стороны: пестрые, во многом непонятные, но все до единого — полные шутливой нежности к миру и героям, а также любви к тому, без чего они не появились бы на свет, — писательскому искусству.
Есть на свете один человек — он существует на самом деле, ручаюсь вам, — и его главная мечта — прослыть чудаком. Его внешность, речь, поведение, все кажется чудным. Если вы встретитесь — а это не исключено, поскольку он действительно живет среди нас, — то встреча может произойти следующим образом.
Однажды в субботу, прогуливаясь по городу, вы вдруг заметите, что впереди кто-то обронил монетку. А вы, я так полагаю, человек не жадный — поднимете монетку, поспешите, догоните незнакомца и вернете ее, пояснив, — мол, упала. Незнакомец, наигранно обрадовавшись, предложит: “Знаете что, глотнем-ка мы на эту денежку!” — а кафе как раз рядом. Вы уже озадачены словом “глотнем”, но никуда не спешите, да и от кофе не отказались бы… Приглашение принято.
По дороге к нему — он поведет вас к себе домой, а не в кафе, сообщив, что кафе он ненавидит — там слишком хороший кофе! — а вы пойдете с ним, потому что отказываться уже поздно, — так вот, по дороге к нему кое-что бросится вам в глаза. Монетка, с которой дурачился этот тип, бесследно исчезла, и теперь он, вытащив из нагрудного кармана пиджака черную перчатку, натягивает ее на руку. Подойдя к двери в квартиру — живет он в старой части города, на пятом этаже, — он ни с того ни с сего разобьет кулаком матовое стекло и, просунув руку в дыру, откроет вам дверь. “Снова ключ забыл, — пожалуется он, — понимаете, я такой растяпа, ужасный растяпа, ха, ха”. Не смеясь, а так и чеканя: “ха, ха”. Затем пошарит в другом кармане и воскликнет: “Вот ты где! Что ж, quod scrips! scripsi — что я написал, то написал” — “Очень жаль, что пришлось разбить стекло”, — посочувствуете вы, но он отмахнется — все не так плохо. Откроет шкаф, где обнаружатся два ряда запасных стекол, достанет одно и заменит разбитое, приговаривая, экий он странный чудак.
И тут вы осознаете: не настоящий это чудак — какими бывают садовники, могильщики, торговцы газетами — нет! Его чудаковатость умышленная, напускная, нужная лишь для того, чтобы показаться интересным.
И квартира обставлена всякими оригинальностями, в нее явно вложено много стараний, но от ваших вопросов он отмахнется с нарочитой рассеянностью: ах, как занятно! К примеру, на сливной трубе в кухне есть трещина на краске, идущая сверху вниз, — она заклеена маленькими пластырями так, словно это они держат трубу.
А в туалете изображены руки, будто бы вцепившиеся в сиденье унитаза. Сзади висит знак, запрещающий парковку, с табличкой внизу: “Только посадка и высадка”. Выйдете оттуда — а хозяин квартиры уже притаился в засаде за напольной вешалкой, проверяет, смешно ли вам? Забавно, признаете вы, но он не отстанет, что же такого забавного? Знак в туалете! “А-а, — отзовется он, — ха, ха”.
И непременно подаст вам что-нибудь к кофе, ведь иначе вы сразу не заметите, что на каждой тарелке написано: ТАРЕЛКА. А если затем он предложит вам закурить, то имейте в виду — это уловка, чтобы вы попросили пепельницу. Возьмите сами, скажет он, в шкафу у вас за спиной. Вы обернетесь, откроете шкаф, увидите там скелет, испугаетесь, закроете шкаф. “Нет-нет, — скажет хозяин квартиры, — берите же его! Подождите, я помогу. Иди сюда, Куно, видите ли, его зовут Куно…” И вот — скелет извлечен из шкафа, стоит рядом с вами, его правая рука лежит на столе и держит крышку собственного черепа — теперь туда можно стряхнуть пепел.
Беседа у вас не сложится: на самом деле он вас не слушает, не следит за разговором, а только и ждет, как бы еще выставить напоказ свою чудаковатость — принося ей в жертву смысл. Вы не выясните, на что он живет, — если спросить о профессии, то он призадумается (естественно, для виду), нахмурится, почешет подбородок, приоткроет рот и устремит взгляд в потолок. И скажет: “Забыл. Право слово, забыл, какой же я рассеянный!”
Полюбопытствуете, женат ли он. Будет целую вечность ходить вокруг да около. То уточнит, о чем это вы, то забормочет: как это — “женат”… И так до тех пор, пока вы не употребите слово “женщины”. Тогда он нарочито рассеянно поинтересуется: “Женщины, погодите-ка, женщины, что же это такое… Ха-ха! Это те длинноволосые создания, которые танцуют в другую сторону?” И больше не проронит ни звука: дает вам время проникнуться фразой, вычитанной им в сборнике анекдотов.
Наконец-то вы можете направиться к выходу, как вдруг над дверной рамой блеснет розовыми буквами надпись: ДО СВИДАНЬЯ. Разумеется, вы, как и все остальные, спросите, отчего “я” такая кривая. А ему только дай повод сообщить: “Она… уронилась”.
Прощайтесь, прощайтесь, с такими людьми долго разговаривать не стоит, и, выходя из дома, не смотрите вверх… Нет, зачем вы смотрите, я же сказал, не надо — охота ли любоваться, как он глядит из окна, напялив маску петуха?
Сегодня за обедом одна знакомая из Берна рассказала мне о знакомом из Германии, который
случайно
разговорился с незнакомцем
и тот
наговорившись о всякой ерунде
поведал
как однажды он
в десятом часу вечера
по профессии он агент
и часто в это время возвращается домой на машине так вот, однажды он