Дальше была комиссия. Вокруг длинного стола в кабинете главврача расселись высоколобые эксперты по выписке. И Северов тоже был тут как тут. Как будто и не уходил никуда. Началось голосование:
– Есть ли возражающие против выписки? – председательствующий огляделся.
А эксперты продемонстрировали редкое единомыслие. Выписка была поддержана. Воздержавшихся тоже не было. И только один человек настойчиво тянул руку.
– Александр Аркадьевич, вы хотели что-то добавить? – поинтересовался председательствующий. И остальные тоже с интересом повернули свои головы.
– Мой голос все равно ничего не решает и у меня нет никакого желания спорить с большинством, – ответил Северов, – но я против!
– Против чего, позвольте уточнить?
– Против выписки моего сына! Я считаю, что он еще не готов. Ему еще рано выходить отсюда. Да и мне будет проще за ним наблюдать, если он будет находиться здесь, где созданы все условия!
– Понимаем, конечно, понимаем… Тогда, может быть, сами и скажете ему о нашем общем решении? Ну и о своем особом мнении заодно?
– Разумеется!
Вскоре отец вещал уже мне обо всех плюсах этого чудесного места, деликатно умолчав о моей выписке…
– У тебя уже появилась здесь своя клиентура, которую нельзя просто так бросить, они нуждаются в тебе: Наполеон… Леха… Сергей… Кроме того, и книгу писать здесь будет проще и спокойнее, я уже договорился о камере для буйных, несколько часов в день она свободна и там тебя никто не побеспокоит! Ну и я буду навещать тебя значительно чаще, чем раньше.
– Заманчивое предложение… Я подумаю… А хотите… хочешь, я даже посвящу тебе эту книгу? – предложил я в ответ.
– Ничего себе!..
– …Мне было бы очень приятно!
– Я уже даже эпиграф придумал, – признался я.
– Ну-ка, ну-ка!
– Моему самому близкому человеку, который испортил мне жизнь…
– Оля-ля!
– …и благодаря которому я стал гениальным психологом!
– Хммм… А знаешь… гениально, сына, абсолютно гениально!..
– …Годится!
– Спасибо, пап! Но я пошутил… Лучше эпиграфом я сделаю древнеримское: Cogitationis poenam nemo patitur…
– …Хорошо, что мысли не наказуемы!
– Вот-вот, сынок, и я также думаю!
После чего санитары на моих глазах поместили опасного пациента в смирительную рубашку и повели из кабинета главного врача в его палату.
– Ну ты это, заходи если что, – обернулся он напоследок.
– Конечно! – я посмотрел на часы. – Завтра утром, в девять!
Потом я еще долго смаковал подробности последних дней: пока ехал домой в такси, гулял на ночь глядя в парке и до утра не мог сомкнуть глаз, вспоминая, как все было. Кажется, весь этот сумасшедший спектакль с чтением мыслей, отцами, детьми и единокровными сестрами, наконец, закончился. Аркадич успокоился. А я, наконец, его уел…
Конец.
P. S.