– Конечно, но сможешь сделать так, чтобы он погиб не по вине твоего отца.
Она заправляет выбившуюся прядь волос под синюю шляпку и продолжает:
– Прокручивай сцену в голове до бесконечности. Он ведет машину, засыпает, съезжает с дороги, и машина врезается в дерево. Тут ты ничего не меняешь, кроме дерева: на нем нет никакого легавого.
– Неужели? А что мне делать с его коллегой, видевшим падение?
– Ненадежный свидетель. Он видел падение, но с другого дерева, а солгал, чтобы усугубить вину подозреваемого, ведь судьи не слишком снисходительны к тем, кто покушается на полицейских. Сконцентрируйся на этом, договорились?
Я не отвечаю. Мне не нравится ее легкомысленный подход к делу моего отца и насмешка над предъявленными обвинениями. Да как она может так себя вести, зная, что это достает меня сильнее проклятого Бофора?! Хуже всего, что она, возможно, права насчет лжесвидетельства. Папу раз двадцать задерживали как экотеррориста, а когда освобождали, он поддавал жару на своей странице в Фейсбуке. На этот раз они наверняка потирают руки от удовольствия, потому что могут обвинить его в куда более серьезных нарушениях, чем повреждение антенн 5G или ветряных двигателей.
– Действовать можешь только ты, – бросает она.
– Хватит на меня давить!
– Брось, Тома! Долой уныние, перестань ждать худшего и пытайся думать о другом. Нужно депрограммировать, изъять, переписать. Вернуться к исходной проблеме, перестроить спусковой механизм.
Она встает, подтягивает шаровары, снимает подтяжки.
– Твой ход, великан: настоящее, прошлое и будущее зависят от тебя. Как только освободишь отца, сумеешь спасти и пчел.
– Тогда им не повезло…
– Как посмотреть. Получишь доказательство, что твоя мысленная энергия имеет силу, не сможешь использовать ее для решения только личных проблем: придется делиться с остальным миром. Обещаешь?
Я даю слово, чтобы она отвязалась.
– Спасибо, Тома.
Она застегнула плащ, и мне до ужаса захотелось задержать ее, сам не знаю почему. Хотелось быть одному, но с ней.
– Как мне тебя называть?
– Выбирай сам.
Я делаю гигантское усилие, поднимаю руку и указываю на оранжевый бейдж с тремя буквами и четырьмя цифрами.
– Пусть будет ATF 2027.
Она улыбается и надевает половинку красного носа-шарика.
– Но ты ведь не ограничишься серийным номером? Дай мне имя, которое первым приходит в голову.
– Как кличку собаке?
– Или имя ребенку. Это важно, сам знаешь. Будь внимателен к вибрациям, которые слово привязывает к человеку. Я доверяю тебе священную миссию.
Обруч, давивший на голову, внезапно разжался. Я ответил:
– Буду звать тебя Марией – не потому, что верю, и не в насмешку.
– Дело твое, и риски тоже твои. Учитывая твою духовность ниже плинтуса, лучше дай мне имя посложнее, придумай его сам. Персонализируй меня.
– Мария-Клоунесса?
– Годится.
Она вышла, щелкнув на прощание подтяжками. На меня это произвело тот же эффект, что накануне, и тот же, что сегодня, когда я думал о ней. Еще долго после ее ухода я словно бы чувствовал стойкий аромат, составленный из напористой любви, природной легкости, придирчивости и печали, скрывающейся за блефом.