Два эпизода из жизни стихоплета и повесы Франсуа Вийона: читать начало книги онлайн

Перевалило за полдень, когда Франсуа проснулся от того, что кто-то тормошил его. Приоткрыв глаза, он узрел своего приемного отца, Гийома Вийона, который был дальним родственником матушки и капелланом церкви Сен-Бенуа-ла-Бетурне, находящейся в латинском квартале.

Матушка произвела сына на свет, пытаясь услужить своему муженьку, мечтавшему о наследнике. Еще мальчуганом Франсуа понял, что она равнодушна к нему и заботится о нем по инерции, не желая выглядеть белой вороной среди остальных. Быть хорошей матерью считалось престижным и достойным уважения. После смерти мужа, де Монкорбье́, его вдова осознала, что грядущее не сулит ей ничего хорошего, удалилась в обитель невест Христовых и приняла монашеский постриг, не заботясь о сыне. Дальний ее родственник Гийом Вийон усыновил ребенка, научил письму и азам латыни, что позволило тому поступить в Сорбонну на «младший», артистический факультет, иначе с годами он стал бы поденщиком или подмастерьем. Гийом по мере возможности наставлял своего протеже на путь истины. Франсуа в свою очередь прислуживал приемному отцу на церковных службах, пел в хоре при божьем храме, разжигал огонь в очаге и выполнял другие, не слишком обременительные поручения.

Что касается матери, то Франсуа не испытывал к ней ни большой ни любви, ни неприязни. Тем не менее, посвятил ей стихотворную молитву, якобы написанную по ее просьбе, а по правде говоря, сам не зная зачем. Какое-то равнодушие к ней с некоторых пор поселилось в нем. Почему такое случилось, он и сам толком не понимал.

– Поднимайся, поднимайся, негодник. Я уже отслужил божественную литургию, а ты все дрыхнешь, – говорил, пытаясь растолкать приемного сына, почтенный мэтр.

– Перестаньте меня трясти, батюшка. Я не груша и не яблоня, потому плоды с меня не посыплются. Боюсь, что от такого усердия вам сделается дурно и мне придется бежать к аптекарю за пиявками, – проворчал молодой повеса, протерев глаза и инстинктивно стараясь натянуть одеяло повыше, хотя уже догадывался, что поспать ему более не удастся.

Гийом в самом деле, вскоре почувствовав тупую боль в груди, прекратил трясти воспитанника и, опустился на кровать у него в ногах. Сердце колотилось, как безумное, проклятый возраст, от него некуда не денешься, но, слава богу, боль постепенно начала стихать.

– Вчера я встретил почтенного профессора мэтра Ришье и поинтересовался у него твоими успехами. Он утверждает, что с твоими способностями можно получить неплохое место у «старшей дочери короля»[6], а со временем занять кафедру в Сорбонне. Однако если ты не изменишь своего образа жизни, то разнузданная студенческая среда, легкомысленное пустое времяпрепровождение и безудержное молодецкое пьянство сведут тебя в преисподнюю. Дуралеев в университете всегда хватало, потому боюсь, как бы ты не оказался среди них. Опомнись, пока не поздно, одумайся, мой мальчик! Где ты, скажем, шатался всю минувшую ночь?

– Какая разница! Вам что, назвать имена тех моих приятелей, с которыми я был? Так они вам ничего не скажут, а что касается того, что кто-то часто встречает меня в притонах, то, видно, он и сам нередко их посещает.

– Ну знаешь ли… – только и вымолвил Гийом, жадно глотнул ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, и не нашелся, что ответить.

Почтенный мэтр не одобрял беспутного образа жизни своего воспитанника, случалось даже журил разгильдяя за это, но все же был снисходителен к нем и, никогда не пускал розги вход, хотя они зачем-то весели у него в прихожей. Франсуа, в свою очередь, делал вид, что страшится телесного наказания, но в душе лишь потешался над «грозным» священником. Тем не менее, их использовали в воспитательных целях даже, в знатнейших домах Франции, не исключая и королевскую семью Валуа, что считалось вполне нормальным.

Несмотря на все шалости и проказы приемного сына, Гийом души в нем не чаял. У него не было никого на свете ближе этого мальчугана, потому порой хотелось побеседовать с ним по душам, все равно о чем, однако сие редко удавалось. Жизнь и энергия били ключом и перехлестывали через край, но Франсуа было не до философских бесед. Внутренне они были близки друг к другу, и одновременно очень далеки один от другого. Что-то мешало им показать душевное расположение одного к другому.

Уныло-кислое выражение лица Гийома выдавала выдавало его добродетельность, которую злопыхатели принимали за недалекость и узость мышления. Некогда он блестяще окончил Сорбонну, сначала «младший», артистический, а вслед за тем «старший», юридический факультет, став лиценциатом права. Это предоставляло ему широкие возможности во всех сферах деятельности для карьеры. Такого добивался лишь один из шести, некогда поступавших в университет, остальные не получали ничего. К всеобщему удивлению, оставив юриспруденцию, Гийом принял сан священнослужителя. Утверждали, что в том была замешана тайная безответная любовь к некой особе, но толком о том никто не мог сказать. Вспомнив, как приемный отец при встречах с матушкой взирал на нее, Франсуа заподозрил было его в неравнодушии к ней, но никаких улик кроме пустых домыслов не имелось, потому он перестал ломать себе голову над тем, что не в силах постичь.

Приемный отец был незлобив, снисходителен к слабостям других и порой слишком доверял словам совершенно посторонних людей, потому обмануть его казалось легко. По складу ума Гийом принадлежал к племени тихонь, не был тщеславен, но не терпел скользких, увертливых прохиндеев, которыми во все времена кишела столица Французского королевства. Может статься, именно потому он вел довольно замкнутый, одинокий образ жизни, не имел друзей и не был общителен.

– Многих совратило пьянство. Помнишь, что писано о том в Ветхом Завете: «Против вина не показывай себя храбрецом. Оно полезно для жизни, лишь коли вкушаешь его умеренно»[7]. От выпивки мудрецы теряют нить мысли и не сознают происходящее, силачи утрачивают силу и гибкость мышц, храбрецы робеют перед ничтожествами, а богачи разоряются, хотя для этого, кажется, нет причин. Жизнь пьяницы – не что иное, как падение в бездну, у которой нет конца. Преодолей свою слабость, и многие из напастей минуют тебя. Для этого, разумеется, надлежит постараться и собрать волю в кулак, потому как круто изменить жизнь непросто. Заклинаю тебя всем святым, опомнись пока не поздно! – говорил приемный отец, и слезы затуманивали его взор.

«Надо же родиться таким занудой! Иногда его нравоучения становятся просто невыносимы. Что стоят эти наставления по сравнению с бурлящим за окном коловращением бытия. Да и как жить во Франции и не пить вина? Немыслимо…» – вздохнул молодой повеса, но, заметив состояние кюре, смутился.

– Успокойтесь, батюшка. Я, кажется, ничем вас не обидел… Что с вами?

– Ничего особенного, с возрастом мы все меняемся, и тут ничего не поделать. У старости свои причуды, вот и у меня порой к горлу подкатывает какой-то ком и на глаза наворачиваются слезы, но с этим ничего нельзя поделать, – не зная, что ответить, вздохнул Гийом.

Нередко воспитанник дерзил старику самым непристойным образом, но все-таки тот продолжал любить шалопая. Франсуа же понимал, что многим обязан капеллану, и не хотел его обижать без крайней нужды, но иногда не мог сдержаться.

Гийом никогда не испытывал склонности к пьянству, поскольку в детстве нагляделся на своего родителя, который изрядно выпивал, а потому предпочитал всем напиткам козье молоко, будто некогда родился козленком, а не человеческим детенышем. С возрастом он располнел, но ему оставалось еще далеко до брюшка парижского епископа монсеньора Шартье.

Несмотря на здоровый образ жизни, который вел капеллан, с некоторых пор его мучила подагра, которую какой-то шутник нарек «болезнью королей», хотя ею чаще страдали банкиры и негоцианты, нежели венценосные особы. От нее Гийома лечил Пьер Жирар, который во врачевании мало что смыслил, хотя считал себя светочем медицины. Правда, такие науки, как анатомия и физиология, в ту пору находились в зачаточном состоянии, и лекари понимали в лечении совсем немного, большей частью пользуясь интуицией, как, впрочем, и впоследствии.

«Попытка проникнуть в замысел Творца нелепа и в какой-то степени богохульна. Коли кому-нибудь удастся такое, то чем смертный будет отличаться от Всевышнего? Об этом и подумать-то страшно, не то что произнести вслух. Если бы врачи могли излечивать все человеческие хвори, они стали бы подобны Иисусу Христу, а это полная нелепица. Особами, которые утверждали подобное, занимался священный трибунал как еретиками, для того его и создали», – считали некоторые и были по-своему правы.

– На свадьбе Галилейской[8] Иисус Христос превратил воду в вино, а не в молоко, простоквашу или медовый напиток. Некоторые утверждают, что его святейшество Папа Николай V тоже позволяет себе пропустить бокальчик, другой считая, что тем веселит душу и будит воображение. Что же тут дурного? – ухмыльнулся молодой повеса и щелкнул указательным пальцем себе по горлу, что было обычным жестом пьяниц, обозначавшим выпивку.

На это Гийом вздохнул, поняв, что очередная лекция прошла впустую, но продолжал наставлять:

– Мы рождаемся не для наслаждений, мой мальчик. Разве тебя не учили тому в Сорбонне? Лишь бездари и лентяи способны на такое непотребное времяпрепровождение, а насчет его святейшества скажу тебе только одно: когда конклав изберет тебя понтификом, я не стану возражать против того, чтобы ты пропустил лишний стаканчик за обедом…

– Интересно получается. Значит, папе напиваться дозволено, а простому школяру – нет? Позвольте с вами не согласиться, кюре, – усмехнулся лиценциат.

– Разговор сейчас не о том, что кому разрешено. Запомни одно: только знаниями, трудом и усердием можно занять более высокое положение в обществе, нежели то, что предназначено тебе от рождения. Все иные средства безнравственны, а некоторые и преступны по своей сути. Дверь в царствие небесное растворена не широко, зато ворота в преисподнюю распахнуты настежь – входи всякий, кто желает того… Ты знаешь, я терпеть не могу годонов[9], но порой вспоминаю Дунса Скота[10]. Он умер прежде моего появления на свет, но я немало наслышан о нем. Это был воистину великий муж. Участвуя в диспуте, устроенным Сорбонной, он выслушал двести возражений, повторил их на память в том же порядке, в котором их задавали, и последовательно опроверг все одно за другим…

Франсуа не раз слышал это, потому, уставившись на потемневший от копоти потолок, только подумал: «Он приводит мне всё те же доводы, что и прежде. Как мне осточертели его нравоучения. Да, я радуюсь жизни, сочиняю баллады и, осушив кружку, распеваю с приятелями задорные школярские песенки. Добродетель – удел стариков, которые успели вволю покуролесить в молодости и теперь вознамерились поучать других уму-разуму. Когда же нам покуролесить, как не сейчас? Если я доживу до преклонных лет, то, вероятно, тоже стану рассуждать подобным образом».

– Своими несколько фривольными стишками ты наживаешь себе недругов, не осознавая того. К чему тебе все это? – вопрошал своего воспитанника Гийом. – Может, ты полагаешь, что те, с кем ты горланишь свои дурацкие куплеты, и есть твои настоящие друзья? Очень в том сомневаюсь. С годами тех, на кого можно положиться, становится все меньше, и тут ничего не поделать. В конце концов каждый остается один на один с Богом и вечностью. Древние греки утверждали, что любимцы богов умирают молодыми, но это брехня, пустые, ничего не стоящие слова. Чтобы понять смысл своего существования на белом свете, необходимо прожить свой срок до конца, что не так просто, как кажется с первого взгляда.

– О смерти ничего не скажу, поскольку с ней пока не встречался, а что касается стихосложения, то замечу только одно: ничего с этой страстью не поделать, она сильнее нас. Желание писать непреодолимо. Строфы сами складываются в голове, руки тянутся к перу, а перо к бумаге… – и Франсуа развел руками.

– Если бы я не забрал тебя к себе, то один Господь ведает, что бы с тобой сталось, мой мальчик, – вздохнул Гийом. – Во всяком случае, тебе пришлось бы работать по-настоящему, а не марать бумагу. Лист, которой стоит денье[11]…

[6] Этот титул Сорбонна получила при Людовике IX, потому в документах она именовалась «Ваша покорнейшая и благочестивая дочь – парижский университет».

[7] Книга премудрости Иисуса Сирахова, 31:29.

[8] Претворение воды во время брака в Кане Галилейской – первое чудо, совершенное Иисусом Христом, согласно евангелисту Иоанну.

[9] Презрительная кличка англичан во время Столетней войны (1337–1453).

[10] Джон Дунс Скот (1266–1308) – шотландский философ-теолог, францисканец.

[11] Денье – французская средневековая разменная серебряная монета.