— Так!
— Всё так да так; когда ты любишь меня, скажи мне, чего так сумуешь?
— Не знаю!
— Скажи, доню; ты знаешь меня, я всё сделаю для тебя.
— Боюсь, чтоб не было мне за то, что приехала к тебе! Матушка не хочет, чтобы я приезжала одна в Бахмачь.
— Плюнь на это, доню, и не печалься: кто будет знать, что ты заезжала ко мне. Я скажу твоим людям, чтоб и пикнуть не смели, когда будут спрашивать их заезжала ли ты ко мне. Отец и мать и знать не будут; добре, доню, сделала, что заехала; я знаю, со мною веселее тебе, нежели с твоими старыми... так, доню?..
— Так! — тихо отвечала Мотрёнька.
— Ты же, ты любишь меня?
— Люблю!
— Ну, поцелуй же меня!
Мазепа поправил свои длинные седые усы и жарко поцеловал Мотрёньку.
— Добре бы нам, доню, было, если бы мы не разлучались с тобою, как голубь с голубкою! Ты меня любишь, я люблю тебя, чего ж больше, какого ещё счастия искать нам в свете! Ах, доню, доню, не один тот любит, у кого усы и голова чёрная, — у меня, как у старого орла, белая голова и усы седые, а сердце горячее; молодой, десять раз полюбит и сто разлюбит, а я так нет: когда ты была дитя, я любил тебя, и пока жив — не перестану любить!.. Доню, ты плачешь! Стыдно, доню, плакать!..
— Я не плачу! — отирая слёзы, отвечала Мотрёнька.
— Нет, плачешь; отчего же ты плачешь?
— Так!
— Когда бы, доню, я знал, что ты любишь так меня, как я люблю тебя, тогда бы я счастливейший был в свете человек; доню, не хотел бы и гетмановать, если бы ты была со мною неразлучна.
— Нет, гетмануй.
— Ты хочешь разве, чтобы я старую голову свою прикрывал гетманской шапкой, тебе не нравится седина моя? — усмехаясь, сказал Мазепа. — О сердце моё, я кохаю тебя, душко моя, кветка моя червонная! Говорю тебе, для меня ничего нет милейшаго в свете, как ты, моя милая доню, цветок мой роженый...
Мазепа задумался. Мотрёнька пристально смотрела а его лицо; казалось, она проникала чёрными глазами, отуманенными влагою, в сокровенные думы гетмана. Мазепа покачал головою и отрывисто сказал:
— Слушай, доню, я скажу тебе великую тайну...
Он повернулся к ней.
— Я давно... давно уже...
Он недоговорил и отворотил лицо своё в сторону.
— Что же давно?
— Давно уже... люблю тебя, доню.
— Нет, ты мне что-то другое хотел сказать!
— Ничего другого.
— Нет — скажи, таточку.
— Что же я тебе скажу?
— Скажи, что хотел сказать… какую великую тайну?..