Я ежусь теперь не от холода, а страха, что окатывает ледяной волной. Он зол и напряжен. Вот вот сорвется как пушка и вобьет меня в стену.
— Ну что, как тебе твоя новая квартирка, лучше той, из которой ты сбежала.
— Намного, — бросаю с вызовом.
— И чем же, скажи на милость. Тарканами, или запахом из нужника. А может дырявыми простынями, на которых лежали сифилитики?
Морщусь от расписанной картины.
— Отвечай! Чем это дерьмо лучше квартиры в которую я тебя поселил?!
— В ней нет тебя! Человека, который не может слово свое сдержать?! Как ты дела ведешь? Всех обманываешь? Или только я такой чести удостоилась?
— Закрой рот! – орет он, шарахая по столу так, что появляется вмятина. – Сядь, разговор есть.
— Мне с тобой не о чем разговаривать. У меня есть такое право!
— Мм, право… Сядь я сказал!
— Не сяду! Уведите меня в камеру!
Давид резко поднимается. Подходит резко, хватает меня за щеки, смотря в глаза.
— Ты чего хочешь, ебанашка? Сама то понимаешь?
— Уважения хочу, сможешь предоставить? Хотя, о чем я, ты даже себя не уважаешь, если слово свое не держишь.
Резкий удар и я падаю на пол, ударяясь коленями. Слезы из глаз брызжут. Он резко поднимает меня, смотрит с усмешкой.
— Как колени, ударила?
— Да пошел ты.
— Давай я посмотрю, — хватается он за веревочку на штанах и рвет ее.
— Нет! Не смей! Помогите! — кричу, хочу ударить, но мешают наручники. Он тащит меня к столу и опрокидывает на него грудью, дергая вниз штаны вместе с трусами. – Помогите!
— Уважение, блять, она захотела. Заслужи его сначала, — шлепает он меня по заднице и врывается одним сильным, уверенным толчком.
Глава 18. Давид
Сука! Ну какая же она дрянь!
Мало того, что сбежала, возвращаться не хочет, так она еще и смотрит на меня как дерьмо под своими ногами.
Хочет остаться в тюрьме? Так она сгниет здесь! Будет потом на коленях меня умолять о прощении, о том, чтобы взял ее обратно!
Уважения хочет?
Я покажу ей, как сильно я ее уважаю.
Грудь рвет от закипающего с утра гнева.
Желание сделать ей больно, унизить, просто невыносимое!
Я ее подобрал!
Поселил у себя!