— Вот именно. Запретный фрукт, брат. Самый вкусный.
— Это не фрукт. Это кактус. Колется везде.
— Не колется, а соблазняет, — я мечтательно закатываю глаза. — Я бы такой орешек расколол. Причем с наслаждением.
Друг постукивает пальцами по шлему.
— Орех у нее, конечно ого-го. Прям просится, чтобы…
— Эй, угомони свои таланты. А то будешь неделю чистить мой шмот, понял?
— Яр, без обид, — Димон вскидывает руки, сдаваясь. — Просто констатация факта. Я про характер девчонки.
— Ага, характер. Такой, что убить может взглядом.
Но я злюсь не на друга, а на то, что уже второй раз за утро думаю о ней. О том, как она стояла в дверях. Такая вся холодная, ровная, будто генерал в юбке. О том, как не повелась на мою фирменную ухмылку.
Не срабатывает. Не прогибается. И это бесит.
После катания — кросс, потом зал, потом еще лед.
Василич сегодня реально психует. Кричит так, что голос сорвал.
Я падаю на скамью в раздевалке, когда все заканчивается. Руки трясутся, спина горит.
— Ты живой? — спрашивает Демьян, похлопывая меня по плечу.
— Я вообще существую? — протяжно стонет Пашка.
— Нас как будто не к финалу готовят, а к полету в космос, — смеется Димон.
И тут дверь резко распахивается, а на пороге появляется тренер. В раздевалке повисает молчание, все парни мгновенно напрягаются.
Василич заходит медленно, руки сложены за спиной, чеканит шаг. Он осматривает каждого игрока хмурым взглядом, а потом останавливается на мне.
— Ну что, охламоны, — с нажимом произносит он, — у меня для вас одно очень важное объявление.
Мы молчим, переглядываемся. Неужели он уже знает с кем нам предстоит играть в полуфинале?
— Моя дочь, Полина, временно будет жить на базе. Здесь, в общежитии.
Он делает паузу, еще раз прожигая каждого строгим взглядом. И снова он зависает на мне.
Да я че, самый белый из всей команды?
— Если хоть один из вас, озабоченных, попробует подкатить к ней, вылетит из команды быстрее, чем пробка из бутылки.
Никто даже не шевелится, а Василич добавляет:
— Это не шутка и не просьба. Это приказ.
Я почти слышу, как у Димона внутри что-то лопается. И замечаю, как несколько голов поворачиваются…
На меня.
И вот сидим мы, молчим, а у меня внутри два Яра сцепились.
Один — тот самый дерзкий ублюдок, которому похрен на все запреты. Хочет ее. Хочет, чтобы она посмотрела не как на очередного клоуна в форме, а чтобы… да сам не знаю что.