Но никакого Эрнста не было видно. Зато на крыльце сидел Альфредо в старом замызганном купальном халате поверх костюма для сцены и с бутылкой пльзеньского пива. Ребята остановились на расстоянии нескольких шагов и злобно смотрели на него. События этой ночи во всей своей жуткой неприглядности ожили в их памяти, когда они увидели Альфредо. Расмус слишком хорошо помнил, как эти огромные лапы, держащие бутылку пива, молотили его прошлой ночью.
Но сегодня Альфредо был настроен благодушно.
— Нешего киснуть, маленькие мальшишки, — сказал он, опустив бутылку. — Маленькие мальшишки должны быть веселыми — так всегда говорила моя мамошка; боже мой, как она лупила меня, когда мне не хотелось веселиться!
Расмус уставился на него:
— Думаю, дядюшка, вам не было бы так весело, если б у вас, дядюшка, отняли бы вашу собаку.
Довольный Альфредо закудахтал.
— «Дядяшка» и «дядяшка»! Сдается мне, мы можем перейти на «ты», раз у нас как бы общие дела, — сказал он и наклонился к ним, хитро подмигивая.
— Не знаю, захочется ли мне быть на «ты» с вором, — сурово произнес Понтус.
Альфредо шикнул на него, но затем снова расхохотался:
— Ах ты, придурок! По-твоему, лушше называть вора «дядяшка»? А как зовут вас, маленькие шалопаи-мальшишки?
— Расмус, — нехотя представился Расмус.
— Понтус, — сказал Понтус.
Альфредо расхохотался так, что у него заколыхался живот.
— Расмюс и Понтюс, ну и глупость! Но Расмюс и Понтюс — хорошие малыши, — льстиво продолжал он, — а не такие вот маленькие мерзкие стукаши, потому што они знают, што бывает с такими… Им возвращают только совершенно дохлую собашку, совершенно дохлую!
Глаза Расмуса стали огромными и испуганными.
— Альфредо, — сказал он, — ты можешь поклясться, что Глупыш жив?
Альфредо поднес бутылку ко рту и выпил остаток пива, затем рыгнул и сказал:
— Жив ли он?! Он жив так, што хоть кого вгонит в отшаяние, этакая маленькая бестия!
Он рыгнул еще раз и швырнул бутылку из-под пива в кусты сирени. В душе Расмуса что-то дрогнуло, живший в нем собиратель бутылок хотел было броситься за добычей, но он заставил себя остановиться; гроша ломаного не станет он зарабатывать на этом мошеннике, отобравшем у него собаку! Приблизившись к Альфредо на несколько шагов, он умоляюще посмотрел на него:
— Альфредо, а вы подумали о том, что Глупышу надо пить и есть?
— Ну да, он по колени утопает в мясном фарше, — заверил его Альфредо. — А воды у него столько, что он мог бы утопиться, если бы захотел.
Расмус от всего сердца понадеялся, что это правда, но все-таки до конца уверен не был.
— Это правда, абсолютная правда? — спросил он, вопрошающе глядя в глаза Альфредо.
Альфредо чуть ли не оскорбился:
— Думаешь, я вру? «Всегда держись правды, милый Альфредо, — говорила обышно моя мамошка. — Только полиции надо врать безбожно и изо всех сил». — Прервав самого себя, он в ужасе уставился на ведущую к ним дорожку: — Боже, сжалься надо мной, сюда идут полицейские!
Все благодушие разом слетело с него. Железной рукой обхватил он Расмуса и зашипел:
— Шалопай-мальшишка, ты все-таки накапал…
Расмус вывернулся из его рук.
— Представь себе, что нет! Думаешь, полицейские сами не знают, где искать воров?
— Да, они всегда являются в Тиволи, — пробормотал Альфредо, бросив долгий ненавидящий взгляд на полицейских, приближающихся к его фургону.