Критика платонизма у Аристотеля: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

2) идеальная неделимость числа и фигуры приводит к неделимости физического тела (№ 3); и

3) математический предмет, как самый ранний по развитости субстанции, должен быть одушевленным (№ 9).

Тут, стало быть, Аристотель имеет в виду противника, который представляет себе числа и фигуры как вещи и, скажем для полной ясности, как своеобразные чувственные вещи. Такие особые чувственные вещи, как чувственные и в особенности как особые, конечно, не совместимы с обычной чувственностью.

В-третьих, аргументы №№ 4, 6 и 8 также представляют собою заметно одну группу. Эти три аргумента основаны на той мысли, что гипостазированно-вещественное бытие математического предмета абсолютно отлично от чувственного бытия.

В самом деле,

1) Аристотель думает, что, по учению его противников, точка, взятая сама по себе, не имеет ничего общего с точкой, взятой на линии, а точка, взятая на линии, не имеет ничего общего с точкой на поверхности, и т.д., и что, таким образом, геометрическое тело абсолютно не имеет ничего общего с чувственным телом (№ 4).

2) Он думает также, что не могут существовать изолированно от чувственности и аксиомы и, таким образом, навязывает своему противнику учение о полной и абсолютной метафизически-дуалистической раздельности числá и вещи, аксиомы и фактического события (№ 6).

3) Аристотель думает также, что математический предмет настолько далек, по противному учению, от чувственности, что он не может сам определять свое собственное единство, ибо предполагается, что только чувственность может создать в предмете его единство (№ 8).

Наконец, в-четвертых, в аргументах №№ 7 и 11 Аристотель пытается вскрыть подлинную природу превосходства математического предмета над чувственным.

Именно, числа и фигуры раньше по времени и происхождению и позже по своему логическому совершенству (№ 7); и, с другой стороны, они, будучи позже по своему вещественному воплощению, раньше чисто логически, как логически более простые формы (№ 11). Другими словами, логически раньше – математика, вещественно – физические вещи; а если представить себе, что математика и вещественно раньше, то числа и фигуры должны иметь максимум вещественной полноты, т.е. быть одушевленными.

Можно еще короче выразить аргументы, развиваемые Аристотелем в Met. XIII 2.

А именно, платонизм, по учению Аристотеля, есть абсолютный метафизический дуализм идей и материи, так что математический предмет, как относящийся к идеям, будучи совершенно отличным от чувственных вещей (аргументы 4, 6, 8), ни в какой мере не может с ними совместиться (аргументы 1, 3, 5). Таково ли в действительности учение Платона и, если не таково, то что же могло заставить Аристотеля рассуждать именно таким образом, – об этом мы будем говорить впоследствии.

Теперь же, накануне собственной положительной концепции, Аристотель констатирует, что во всех предыдущих критикуемых им случаях плохо было, собственно говоря, не то, что математический предмет не мыслился как чувственный, но то, что он мыслился в отделении от чувственности. Другими словами, надо так «отделять» математическое от чувственного, чтобы это было не вещественным, а чисто логическим отделением. Аристотель не только не против такого логического «отделения», но, наоборот, оно-то и является основным в его собственной концепции математического предмета.

Стало быть, тут мы убеждаемся еще раз, что Аристотель направляется, собственно говоря, против метафизического дуализма, но не против логической чистоты математического предмета (1077b 14 – 17).

Теперь перейдем к его собственной концепции.

5. Собственное учение Аристотеля о математическом предмете.

Эта концепция выражена у Аристотеля в XIII 3 совершенно просто и ясно, и Аристотель в данном месте не дает никакого детально развитого учения.

Она сводится к тому, что математический предмет ровно не теряет ничего в своей ясности, отчетливости и самостоятельности, если мы перестанем его овеществлять и гипостазировать.

Математический предмет не имеет никакого особенного, только ему одному свойственного осуществления и воплощения, которое отличалось бы от чувственных вещей. Существуют, говорит Аристотель, чувственные вещи; и этого достаточно, чтобы субстанциально существовали числа и фигуры. Никакого иного бытия не требуется признавать для утверждения бытия математического.

Итак, бытие математическое – абстрактное бытие. И в этом смысле оно вполне реально и самостоятельно.

Без всякого специального гипостазирования числа и фигуры продолжают оставаться вполне определенным и самостоятельным предметом; и для них существует особая, такая же определенная и специфичная наука. Как факт, как вещь – они суть чувственные вещи и никакие другие. Но, чтобы изучать именно их, а не что-нибудь иное, мы должны начать рассматривать чувственные вещи не постольку, поскольку они чувственны, но поскольку они – тела, поверхности, линии, точки и т.д.

Мы отвлекаемся в этом цельном чувственном факте от его чувственности и сосредоточиваемся на его абстрактном контуре, на его фигуре и числе, и – мы становимся математиками. Полученный таким образом предмет – прочнее и точнее чувственного: он менее случаен и уже не содержит в себе той постоянной текучести и неустойчивости, которая так характерна для всего чувственного.

Никогда однофутовая линия не есть на самом деле однофутовая; эмпирически и телесно она всегда гораздо сложнее и изменчивее. Тем не менее математически геометр в полном праве считать данную линию именно однофутовой и данный несовершенно нарисованный круг – правильным и идеальным кругом.

Это возможно только благодаря абстракции. Конечно, такую абстракцию уже нельзя считать полным и цельным бытием: она – не «энтелехийна», она – чистая потенция, бытие только в возможности. Тем не менее, она в этом своем качестве вполне реальна, вполне определима; она – вполне определенный предмет специфично направленной мысли. И все это – без всяких сверх-чувственных фактов числа, без всякого вещественного гипостазирования фигуры (кроме того фактического гипостазирования, которое свойственно всему чувственно-сущему).

Таково это простое учение Аристотеля о взаимоотношении математического и чувственного предметов. И мы можем сейчас же определить его характер в сравнении с учением Платоновским. Мы теперь отчетливо видим, что критика платонического «отделения» отнюдь не есть утверждение полной неотличимости математического предмета от чувственной вещи. Хотя местами критика Аристотеля и получает такой вид, как будто бы математическая и чувственная вещь есть логически одно и то же, – на самом деле Аристотелевская «форма», Аристотелевская «чтойность», Аристотелевское «единство», Аристотелевские «математические предметы» совершенно отличны от чувственной вещи, и логически они даже несравнимы с нею. Тут Аристотель вполне стоит на точке зрения Платоновского «отделения».

Разногласие с Платоном начинается с той поры, как только возникает вопрос о гипостазировании отделенного. В проблеме этого гипостазирования и кроется все существенное расхождение платонизма и аристотелизма. Однако, тут надо быть очень точным в изображении этого расхождения.

Мне не хочется сейчас вдаваться в анализ Платоновских текстов, так как это, чувствую, слишком расширит мой очерк. Но, ссылаясь на свои другие труды, я категорически утверждаю, что у Платона нет такого гипостазирования идей и чисел, какое приписывает ему Аристотель. Но вот интересный вопрос: почему Аристотель приписывает такой математический дуализм Платону? Указание на их эмпирическое и личное расхождение, конечно, ни о чем не говорит; это не есть факт историко-философский. Должны быть указаны какие-то существенные свойства самих систем Платона и Аристотеля, которые обусловливают такое расхождение и делают понятной критику Аристотеля.

После вышеприведенного краткого изложения доктрины самого Аристотеля мы ясно видим, что позиция Аристотеля в отношении математического предмета чисто описательная, феноменологическая в современном смысле этого слова. Он не отрицает фактов, а, наоборот, признает их, как они существуют, но он воздерживается от суждения о них, когда заговаривает о математическом предмете. Он в сущности продолжает оперировать все с теми же реальными фактами, но рассматривает их не как таковые, но со стороны их смысла, и притом специфического смысла, т.е. со стороны чисел и фигур. Смысл этот есть реальный смысл, но он не есть факт, не есть «естественная установка». Он дан только в возможности. К нему, собственно говоря, даже неприменимы предикаты реальности, нереальности, вещи, времени, вообще чего-нибудь из «естественной установки». Это не значит, что он не реален. Он вполне реален. И все-таки он не есть фактическое бытие. Такую позицию Аристотеля я могу понять только как чисто описательную и феноменологическую.

Совсем другую картину представляет собою платоническая концепция формы, идеи или числá, фигуры. Для Платона нет никакого разделения на чувственные вещи и идеи: чувственные вещи для него – тоже некая модификация идеи.

Для Платона все решительно одинаково «идеально» и «реально».